Все, что тебе нужно знать о платьях!
Книги / Бизнес / Проект / Авторы / Фотогалереи / Энциклопедия / Библиотека

Война – это коммуникации! Наполеон Бонапарт


Этих книг нет в магазинах!

Недорого купить антикварные книги

Чулки и колготки из Англии

Учеба и образование в Англии

  


Яндекс.Погода

Дети капитана Гранта

Дети капитана Гранта
"Дети капитана Гранта" - один из лучших романов выдающегося французского писателя Жюля Верна, замечательный образец классического произведения юношеской литературы.
Из книги читатель узнает об удивительных приключениях, которые произошли с героями романа во время их необыкновенных путешествий по Южной Америке, Австралии и другим местам, куда они попадали в поисках капитана Гранта.
Книги этой серии призваны способствовать гуманитарному развитию юношества, расширению кругозора и знаний о мире и о человеке; они могут быть использованы в учебном процессе.
Короткая ссылка на новость: http://delarina.info/~GtpDR

    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

    1. РЫБА-МОЛОТ

     26 июля 1864 года при сильном северо-восточном ветре мчалась, на всех парах вдоль Северного пролива великолепная яхта. На верхушке ее бизань-мачты развевался английский флаг, а на голубом вымпеле грот-мачты виднелись расшитые золотом, увенчанные герцогской короной инициалы "Э.Г.". Яхта носила название "Дункан". Она принадлежала лорду Эдуарду Гленарвану, одному из шестнадцати шотландских пэров, заседающих в палате лордов, почетному члену известного во всем Соединенном Королевстве Темзинского яхт-клуба.      На борту "Дункана" находились: Гленарван, его молодая жена леди Элен и двоюродный брат - майор Мак-Наббс.      Недавно спущенная на воду, яхта заканчивала пробное плавание в нескольких милях от залива Клайда и возвращалась в Глазго.      На горизонте вырисовывался уже остров Арран, как вдруг вахтенный матрос доложил, что за кормой "Дункана" плывет какая-то огромная рыба. Капитан Джон Манглс немедленно приказал сообщить об этом лорду Эдуарду, и тот в сопровождении майора Мак-Наббса не замедлил подняться на ют [кормовую часть судна].      - Что это за рыба? - спросил он капитана.      - Я полагаю, сэр, что это крупная акула, - ответил Джон Манглс.      - Акула в здешних водах! - недоверчиво воскликнул Гленарван.      - В этом нет ничего удивительного, - подтвердил капитан, - это рыба-молот - вид акул, встречающийся во всех морях и под всеми широтами. Если я не ошибаюсь, то мы имеем дело с одной из этих подлых тварей. Если разрешите, сэр, и если леди Гленарван доставит удовольствие присутствовать при этой интересной охоте, то мы быстро узнаем, что это за рыба.      - Ваше мнение, Мак-Наббс? - спросил Гленарван майора. - Стоит ли нам заняться этой ловлей?      - Заранее согласен с вашим решением, - флегматично ответил майор.      - Я полагаю, что необходимо уничтожать этих хищных тварей, - заметил Джон Манглс. - Воспользуемся случаем, если вам угодно, - это будет одновременно и захватывающее зрелище и доброе дело.      - Хорошо, приступайте, Джон, - согласился лорд Гленарван.      Он послал предупредить леди Элен, и она, заинтересованная предстоящей необычайной рыбной ловлей, поспешила на ют к мужу.      Море было спокойно, и можно было без труда следить за стремительными движениями хищной рыбы, которая с удивительным проворством то ныряла, то устремлялась вслед за яхтой.      Джон Манглс отдал необходимые распоряжения. Матросы сбросили с правого борта яхты толстый канат с крюком, на конец которого насажена была приманка - большой кусок сала. Прожорливая акула, хотя и находилась ярдах в пятидесяти от "Дункана", но, учуяв приманку, стрелой понеслась догонять яхту. Теперь отчетливо можно было видеть, как ее плавники, серые на концах и черные у основания, мощно рассекали волны, в то время как ее хвост служил рулем, не позволяя отклониться в сторону. По мере того как она приближалась к приманке, ее огромные выпуклые глаза, казалось, загорались алчностью, а когда она переворачивалась, то широко разевала пасть, усеянную четырьмя рядами зубов. Ее огромная голова напоминала двойной молоток, насаженный на рукоятку. Джон Манглс не ошибся, - действительно, это была самая прожорливая представительница семейства акул: рыба-молот.      Пассажиры и команда "Дункана" с напряженным вниманием следили за всеми движениями акулы. Вскоре она приблизилась к приманке, стремясь половчее схватить ее, перевернулась на спину, и мгновенно огромный кусок сала исчез в ее пасти.      Сильно дернув канат, акула сама себя "подцепила" на крюк.      Матросы поспешно принялись подтягивать свою добычу при помощи блоков, прикрепленных к грот-рее.      Акула, чувствуя, что ее вытаскивают из родной стихии, яростно забилась, но ее быстро усмирили. Накинутая на хвост мертвая петля парализовала все ее движения. Спустя несколько мгновений акулу подняли над бортовыми сетками и сбросили на палубу. К ней осторожно приблизился матрос и сильным ударом топора отсек ее страшный хвост.      Ловля окончилась. Больше нечего было опасаться хищницы. Ненависть моряков к акулам была удовлетворена, но их любопытство не угасло. Обычно на всех судах принято тщательно исследовать желудок акул. Матросы, зная ее неразборчивую прожорливость, надеются на какую-нибудь находку, и надежды их порой сбываются.      Леди Гленарван, не пожелав присутствовать при столь отталкивающем зрелище, перешла на рубку. Акула была еще жива. То был крупный экземпляр десяти футов длиной и весом более шестисот фунтов. Такие размеры и вес были обычны для рыбы-молота. Но, не являясь самой крупной среди акул, рыба-молот тем не менее самая опасная.      Вскоре огромную рыбу без всяких церемоний разрубили топором. Крюк проник в глубь желудка, оказавшегося совершенно пустым. Видимо, акула давно голодала. Разочарованные моряки хотели было выбросить тушу в море, как вдруг внимание боцмана привлек какой-то грубый предмет, плотно застрявший в одной из складок утробы хищницы.      - Это что такое? - воскликнул он.      - Это кусок скалы, который акула проглотила, чтобы набить себе желудок, - ответил один из матросов.      - Ну да! - отозвался другой. - Просто-напросто это ядро, которым выпалили в желудок этой твари, только она не успела его переварить.      - Бросьте болтать! - вмешался в разговор помощник капитана Том Остин. - Разве вы не видите, что эта тварь была горькой пьяницей, и, чтобы не потерять ни капли, она вылакала не только вино, но проглотила и бутылку.      - Как! - воскликнул лорд Гленарван. - Бутылка - в желудке акулы?      - Да, самая настоящая бутылка, - подтвердил Остин, - только видно, что из погреба она вышла давненько!      - Ну-ка, Том, вытащите бутылку, да осторожнее, - приказал лорд Гленарван, - бутылки, найденные в море, часто содержат важные документы.      - Вы полагаете? - спросил майор Мак-Наббс.      - Да, во всяком случае, это возможно.      - О, не спорю, - отозвался майор, - я вполне допускаю, что бутылка хранит какую-нибудь тайну.      - Сейчас мы узнаем это, - промолвил Гленарван. - Ну, как дела, Том?      - Вот, сэр, - ответил помощник капитана, показывая какой-то бесформенный предмет, который он с трудом извлек из желудка акулы.      - Отлично! - сказал Гленарван. - Прикажите тщательно обмыть эту грязную бутылку и принесите ее в рубку.      Том повиновался, и бутылка, найденная при столь странных обстоятельствах, вскоре очутилась на столе в кают-компании. Вокруг стола разместились: лорд Гленарван, майор Мак-Наббс, капитан Джон Манглс и леди Элен, любопытная, как все женщины.      В море всякий пустяк - событие. Минуту все молчали. Каждый взглядом вопрошал хрупкий сосуд, скрывал ли он тайну какого-нибудь кораблекрушения или только пустяковую записку, вверенную воле волн каким-нибудь скучающим мореплавателем.      Однако надо было узнать, в чем же дело, и Гленарван тотчас занялся осмотром бутылки, действуя со всей необходимой в таких случаях предосторожностью. Он в эту минуту похож был на коронера [официальное лицо в Англии, ведущее следствие в случае чьей-нибудь внезапной и подозрительной смерти], пытающегося напасть на следы важного преступления. И, поступая таким образом, Гленарван был прав, ибо очень часто самая ничтожная на первый взгляд деталь наталкивает на важное открытие.      Прежде чем раскупорить бутылку, Гленарван внимательно осмотрел ее снаружи. На ее длинном, узком, крепком горлышке уцелел обрывок ржавой проволоки. Стенки бутылки, очень плотные, способные выдержать давление в несколько атмосфер, свидетельствовали о том, что бутылка отлита в Шампаньи. Такими бутылками виноделы Аи и Эперне разбивают спинки стульев, причем на стекле не остается даже царапины. Неудивительно, что этот сосуд мог легко перенести все превратности длительного странствия.      - Бутылка из-под клико, - удостоверил майор.      Так как Мак-Наббс слыл знатоком в этой области, то никто его слов не оспаривал.      - Дорогой майор, - сказала Элен, - что толку в том, какое вино было в этой бутылке, если мы не знаем, откуда она приплыла.      - Мы это узнаем, дорогая Элен, - сказал лорд Гленарван. - Уже и сейчас можно утверждать, что она проделала большой путь. Обратите внимание на известковые отложения, которыми она покрылась под воздействием морской воды. Эта бутылка долго носилась по океану, прежде чем ее проглотила акула.      - Я, безусловно, согласен с вами, - отозвался майор. - Действительно, этот хрупкий сосуд в окаменевшей оболочке совершил, по-видимому, долгое путешествие.      - Но откуда он? - спросила леди Элен.      - Терпение, терпение, дорогая Элен: в таких случаях необходима выдержка. Мне кажется, что я не ошибусь, считая, что бутылка сама ответит на наши вопросы.      Сказав это, Гленарван начал счищать твердые наросты, предохраняющие горлышко бутылки, - вскоре показалась пробка, сильно попорченная морской водой.      - Досадно! - воскликнул Гленарван. - Если тут хранятся какие-нибудь документы, то они окажутся подмоченными.      - Боюсь, что так, - согласился майор.      - К тому же, - продолжал Гленарван, - эта плохо закупоренная бутылка могла утонуть, но, к счастью, ее вовремя проглотила акула и доставила на борт "Дункана".      - Конечно, - сказал Джон Манглс, - но жаль, что мы не выловили бутылку в открытом море, под определенной широтой и долготой. Тогда, изучив воздушные и морские течения, можно было бы установить пройденный бутылкой путь, а теперь, с таким почтальоном, как акула, плывущим против ветра и течений, будет очень трудно в этом разобраться.      - Посмотрим, - сказал Гленарван и с величайшей осторожностью откупорил бутылку.      По кают-компании распространился крепкий запах морской воды.      - Что там? - с чисто женским нетерпением спросила Элен.      - Да, я был прав, - отозвался Гленарван, - тут есть документы.      - Документы! Документы! - воскликнула леди Элен.      - Но, по-видимому, они отсырели, - заметил Гленарван, - их невозможно извлечь, так крепко они прилипли к стенкам бутылки.      - Разобьем бутылку, - предложил Мак-Наббс.      - Я предпочел бы ее сохранить, - ответил Гленарван.      - И я, - согласился майор.      - Конечно, - вмешалась Элен, - но так как содержимое ценнее содержащего, то я предлагаю пожертвовать последним.      - Достаточно, сэр, отбить горлышко, - посоветовал Джон Манглс, - и можно будет вынуть документы, не повредив их.      - Правильно, дорогой Эдуард! - воскликнула леди Элен.      Иным способом действительно трудно было бы извлечь бумаги, и лорд Гленарван решил отбить горлышко драгоценной бутылки. Но так как каменистый нарост на бутылке приобрел твердость гранита, пришлось прибегнуть к молотку. Вскоре на стол посыпались осколки стекла и показались слипшиеся клочки бумаги. Гленарван осторожно вынул их, разложил перед собой. Элен, майор и капитан тесным кругом обступили его.

    2. ТРИ ДОКУМЕНТА

     Извлеченные из бутылки клочки бумаги были наполовину разъедены морской водой. Из почти расплывшихся строк еле-еле можно было разобрать кое-какие непонятные слова. В течение нескольких минут Гленарван внимательно рассматривал клочки. Он поворачивал их то так, то сяк, разглядывая на свет и изучая малейшие следы уцелевших слов, которые пощадило море. Наконец он обернулся к друзьям, внимательно смотревшим на него.      - Здесь, - сказал он, - три документа, по-видимому копии одного и того же. Один написан по-английски, второй - по-французски и третий - по-немецки. Несколько уцелевших слов не допускают в этом сомнения.      - А можно уловить смысл документа? - спросила леди Гленарван.      - Трудно утверждать что-нибудь определенное, дорогая Элен, уцелевшие слова слишком отрывочны.      - А может быть, они дополняют друг друга? - спросил майор.      - Несомненно, - ответил Джон Манглс. - Вряд ли морская вода уничтожила в трех документах одни и те же слова. Сличая сохранившиеся обрывки фраз, мы в конце концов доберемся до их смысла.      - Вот этим мы и займемся, - сказал лорд Гленарван, - но будем делать это постепенно. Начнем с английского документа.      В этом документе строки и слова были расположены следующим образом:      ..... 62 ..................... Bri ................ gow      sink ............................................. stra      .............. aland ..................................      ........... skipp ... Gr ..............................      ................................. that monit ... of long      and ......................................... ssistance      ........................ lost      - Да, тут трудно что-нибудь понять, - разочарованно сказал майор.      - Во всяком случае, - заметил капитан, - это по-английски.      - Безусловно, - отозвался лорд Гленарван, - слова sink, aland, that, and, lost уцелели; a skipp, очевидно, значит шкипер. Видимо, речь идет о каком-то мистере Гр., капитане потерпевшего крушение судна [слова sink, aland, that, and, lost соответственно означают: терпеть крушение, на земле, этот, и, пропавший].      - Добавим к этому обрывки слов monit и ssistance, - сказал Джон Манглс, - смысл их совершенно ясен [monition - документ и assistance - помощь].      - Ну вот, кое-что мы уже знаем! - воскликнула Элен.      - К сожалению, тут не хватает многих строк, - заметил майор. - Как узнать название погибшего судна и место крушения?      - Узнаем и это, - сказал лорд Гленарван.      - Безусловно, - согласился майор, всегда присоединявшийся к общему мнению. - Но как?      - Дополняя один документ другим.      - Так примемся за дело! - взмолилась леди Элен.      Второй клочок бумаги был попорчен сильнее, чем первый. На нем сохранились лишь немногие бессвязные слова, расположенные в следующем порядке:      7 Iuni ..................... Glas      ..................... zwei ........ atrosen      ............................ graus      ........................... bringt .. ihnen      - Это написано по-немецки, - воскликнул Джон Манглс, взглянув на бумагу.      - А знаете вы этот язык, Джон? - спросил Гленарван.      - Знаю, и очень хорошо, сэр.      - Тогда переведите нам эти несколько слов.      Капитан внимательно прочитал документ.      - Прежде всего, - сказал он, - мы можем установить, когда произошло кораблекрушение: 7 Juni, то есть 7 июня; сопоставляя это с цифрой 62 английского текста, мы получим точную дату: 7 июня 1862 года.      - Чудесно! - воскликнула Элен. - Продолжайте, Джон!      - В той же строке я нахожу слово "Glas"; сливая его со словом "gow" первого документа, получаем "Glasgow". Очевидно, речь идет о судне из порта Глазго.      - И я того же мнения, - сказал майор.      - Вторая строка документа совсем расплылась, - продолжал Джон Манглс, - но в третьей я разобрал два очень важных слова: "zwei", что значит "дед", и "atrosen", вернее "matrosen", что в переводе значит - "матросы".      - Стало быть, речь идет о капитане и двух матросах? - спросила Элен.      - По-видимому, - ответил лорд Гленарван.      - Признаюсь, сэр, - продолжал капитан, - что следующее слово "graus" ставит меня в тупик. Не знаю, как перевести его. Может быть, это разъяснит третий документ. Что же касается двух последних слов, то их легко понять: "bringt ihnen" значит "окажите им", а если мы свяжем их с английским словом "assistance", которое, подобно им, находится в седьмой строчке первого документа, то они составляют связную фразу: "Окажите им помощь".      - Да! "Окажите им помощь"! - повторил Гленарван. - Но где же находятся эти несчастные? До сих пор у нас не имеется ни малейшего указания на место, где произошла катастрофа.      - Будем надеяться, что французский документ окажется более ясным, - заметила Элен.      - Прочтем теперь французский документ, - сказал Гленарван, - нам это будет нетрудно, так как мы все знаем этот язык.      Вот точное воспроизведение третьего документа:      трех (trois) . ачтовое (ats) ....... тания (tannia)      .................. гония (gonie) ..... южный (austral)      .................................. дости (abor)      контин (contin) . пл (pl) ..... жесток (cruel) . инд (indi)      ..................... брош (jete) ..... долго (ongit) . и 37ь11'      ..................... шир (lat)      - Тут есть цифры! - воскликнула Элен. - Смотрите, господа! Смотрите!      - Будем действовать постепенно, - сказал лорд Гленарван, - начнем сначала. Разрешите восстановить одно за другим все неполные, отрывочные слова. С первых букв ясно, что речь идет о трехмачтовом судне, название его благодаря сличению английского и французского документов для нас понятно: "Британия". Из следующих двух слов - "гония" и "южный" - понятно только второе.      - Вот это уже ценное указание, - заявил Джон Манглс, - значит, кораблекрушение произошло в Южном полушарии.      - Довольно неопределенно, - заметил майор.      - Продолжаю, - сказал Гленарван. - Слово "достиг" - корень глагола "достигнуть". Эти несчастные пристали к какому-то берегу. Но где? Что значит "контин"? Не континент ли? Затем "жесток"?      - Жестокий! - воскликнул Джон Манглс. - Так вот объяснение немецкого слова "graus": grausam - жестокий!      - Продолжаем! Продолжаем! - сказал Гленарван, интерес которого по мере прояснения смысла документа все возрастал. - "Инд..." Не идет ли тут речь об Индии, куда эти моряки могли быть выброшены? А что означает слово "олго"? А, долгота! Вот и широта: тридцать семь градусов одиннадцать минут. Наконец-то у нас есть одно точное указание!      - Да, но отсутствует указание долготы, - промолвил Мак-Наббс.      - Не все сразу, дорогой майор, - отозвался Гленарван, - хорошо, что мы уже точно знаем градус широты. Несомненно, этот французский документ - самый полный из трех. Очевидно, каждый является дословным переводом двух других, ибо все содержат одинаковое количество строк. Поэтому надо объединить все три текста, перевести на один какой-нибудь язык и постараться установить общий, наиболее полный их смысл.      - А на какой же язык вы собираетесь перевести документ? - спросил майор.      - На французский, - ответил Гленарван, - так как лучше всего сохранился текст именно французского документа.      - Вы правы, сэр, - согласился Манглс. - К тому же этот язык всем нам хорошо знаком.      - Итак, решено! Я соединю обрывки этих слов и фраз и дополню пробелы теми обрывками слов, смысл которых ясен, а затем мы сравним и обсудим.      Гленарван тотчас же взялся за перо и через несколько минут подал своим друзьям бумагу, где было написано следующее:      7 июня 1862 трехмачтовое судно "Британия" Глазго      потерпело крушение ................... гони южн      берег ............................... два матроса      Капитан Гр ............................. дости      .... контин ....... пл .............. жесток инд      брошен этот документ .................. долготы      и 37ь11' широты ................. Окажите им помощь      погибнут      В эту минуту появился матрос и доложил капитану, что "Дункан" вошел в залив Клайда, и спросил, какие будут приказания.      - Каковы ваши намерения, сэр? - обратился Джон Манглс к Гленарвану.      - Как можно скорее прибыть в Думбартон, Джон. Оттуда леди Элен поедет домой, в Малькольм-Касл, а я отправлюсь в Лондон, чтобы доставить этот документ в адмиралтейство.      Джон Манглс отдал соответствующие приказания, и матрос пошел передать их помощнику капитана.      - А теперь, друзья мои, - сказал Гленарван, - будем продолжать нашу расшифровку. Мы напали на след страшной катастрофы. От нашей догадливости зависит жизнь нескольких людей. Напряжем наш ум и постараемся найти ключ к этой загадке.      - Мы готовы, дорогой Эдуард, - ответила леди Элен.      - Прежде всего, - продолжал Гленарван, - выделим из этого документа: во-первых, часть, которая нам ясна, во-вторых, часть, которая позволяет нам делать некоторые предположения, в-третьих, - что нам неизвестно. Что нам известно? Известно, что седьмого июня тысяча восемьсот шестьдесят второго года трехмачтовое судно "Британия", отплывшее из порта Глазго, потерпело крушение, что его два матроса и капитан бросили в море под широтой тридцать семь градусов одиннадцать минут этот документ и что они просят помощи.      - Совершенно правильно, - подтвердил майор.      - Что можно предположить? - продолжал Гленарван. - Прежде всего, что крушение произошло в южных морях, и здесь прошу вас обратить внимание на обрывок слова "gonie". Не есть ли это название страны?      - Патагония! - воскликнула леди Элен.      - Правильно.      - Но разве тридцать седьмая параллель пересекает Патагонию? - спросил майор.      - Это легко проверить, - ответил Джон Манглс, развертывая карту Южной Америки. - Совершенно верно! Тридцать седьмая параллель пересекает Арауканию [территория Чили, населенная индейцами-арауканами], проходит по пампасам вдоль северных границ Патагонии и теряется в водах Атлантического океана.      - Хорошо! Продолжим расшифровку. Два матроса и капитан "достиг" (abor) - достигли... чего? "контин" (contin) - континента. Обратите на это внимание: не острова, а континента. Какая же судьба постигла их? К счастью, тут стоят две буквы "пл" (pl); они рассказывают нам судьбу несчастных. Они в плену - "пленники". Чьи пленники? "Инд" (indi) - "жестоких индейцев". Достаточно убедительно? Разве недостающие слова не просятся сами собой на пробелы? Разве смысл документа не проясняется на ваших глазах? Разве не догадываетесь вы о дальнейшем?      Гленарван говорил убежденно, его энтузиазм внушал непоколебимую уверенность, его воодушевление передавалось присутствующим, и они хором воскликнули:      - Бесспорно! Бесспорно!      Помолчав, Гленарван продолжал:      - Друзья мои, все эти предположения кажутся мне весьма правдоподобными. Полагаю, что катастрофа произошла у берегов Патагонии. Впрочем, я наведу справки в Глазго о маршруте "Британии", и тогда нам станет ясно, могла ли она оказаться в этих водах.      - Зачем ехать в Глазго, - сказал Джон Манглс, - у меня есть здесь комплект "Торговой и мореходной газеты", и мы узнаем все, что нам надо.      - Давайте посмотрим! - воскликнула леди Гленарван.      Джон Манглс взял комплект номеров газеты за 1862 год и стал бегло просматривать их. Вскоре он с удовлетворением прочел:      - "Тридцатого мая тысяча восемьсот шестьдесят второго года. Перу. Кальяо. Место назначения Глазго, "Британия", капитан Грант".      - Грант! - воскликнул Гленарван. - Уж не тот ли это отважный шотландец, который мечтал основать новую Шотландию на одном из островов Тихого океана?      - Да, - ответил Джон Манглс, - это тот самый Грант. В тысяча восемьсот шестьдесят первом году он отплыл из Глазго на "Британии", и с тех пор о нем ничего не слышно.      - Нет никаких сомнений! - воскликнул Гленарван. - Это он! "Британия" отплыла из Кальяо тридцатого мая, а седьмого июня, спустя неделю, потерпела крушение у берегов Патагонии. Теперь вся история этой катастрофы раскрылась перед нами. Вы видите, друзья мои, мы нашли ключ к решению почти всей загадки, и единственным неизвестным теперь является долгота, где произошло крушение.      - Но долгота и не нужна! - заявил Джон Манглс. - Зная страну и широту, я берусь найти место бедствия.      - Следовательно, нам все известно? - спросила леди Гленарван.      - Все, дорогая Элен, и я могу заполнить теперь то, что смыла морская вода, с такой легкостью, словно писал бы этот документ под диктовку капитана Гранта.      Тут Гленарван снова взял перо и, не колеблясь, написал следующее:      "7 июня 1862 года трехмачтовое судно "Британия", из порта Глазго, затонуло у берегов Патагонии в Южном полушарии. Два матроса и капитан Грант попытаются достичь берега, где окажутся в плену у жестоких индейцев. Они бросили этот документ под... градусами долготы и 37ь11' широты. Окажите им помощь, или они погибнут".      - Хорошо! Хорошо, дорогой Эдуард! - воскликнула леди Элен. - Если этим несчастным суждено когда-нибудь вновь увидеть свою родину, то они будут обязаны вам своим спасением.      - Они увидят ее! - ответил Гленарван. - Теперь этот документ совершенно точен, совершенно ясен, совершенно достоверен, и Англия, не задумываясь, придет на помощь трем своим сынам, заброшенным на пустынный морской берег. То, что она когда-то сделала для Франклина и для многих других, то она сделает и для потерпевших крушение на "Британии".      - Но ведь у этих несчастных, - сказала Элен, - несомненно, остались семьи, которые оплакивают их гибель. Быть может, у бедного капитана Гранта есть жена, дети...      - Вы правы, дорогая моя, и я немедленно уведомлю их, что не вся надежда на спасение утрачена. А теперь, друзья мои, поднимемся на палубу, вероятно, мы приближаемся к порту.      Действительно, "Дункан", ускорив ход, шел в эту минуту вдоль берегов Бутла, оставив справа от себя Ротсей, очаровательный маленький городок, приютившийся в плодородной долине. Яхта вышла в узкий фарватер залива, проплыла мимо Гринока и в шесть часов вечера бросила якорь у подножия базальтовой скалы Думбартона, на вершине которой высился знаменитый замок шотландского героя Уоллеса.      На пристани ждал экипаж, который должен был отвезти Элен и майора Мак-Наббса в Малькольм-Касл; Гленарван, обняв молодую жену, поспешил к поезду, отправлявшемуся в Глазго.      Но перед отъездом он прибегнул к быстрейшему способу извещения - телеграфу, и несколько минут спустя в редакции газет "Таймс" и "Морнинг кроникл" пришло следующее сообщение:      "За справками о судьбе трехмачтового судна "Британия" из Глазго и о капитане Гранте обращаться к лорду Гленарвану, Малькольм-Касл, Люсс, графство Думбартон, Шотландия".

    3. МАЛЬКОЛЬМ-КАСЛ

     Малькольм-Касл, один из самых поэтических замков горной Шотландии, расположен вблизи деревни Люсс над живописной долиной. Прозрачные воды озера Ломонд омывают гранит его стен. С незапамятных времен замок принадлежал роду Гленарван, сохранившему на родине Роб-Роя и Фергуса Мак-Грегора гостеприимные обычаи старинных героев Вальтера Скотта.      Когда в Шотландии вспыхнула революция, то у многих вассалов, которые не могли уплатить своим бывшим ленным землевладельцам высокую арендную плату, земли были конфискованы. Некоторые из них погибли от голода, другие стали рыбаками, а иные эмигрировали. Отчаяние охватило всех. Одни только Гленарваны полагали, что верность данному слову обязательна для всех людей, как знатных, так и простых, и не нарушили договоров со своими арендаторами. Ни один из них не покинул родной кров, не расстался с землей, где покоился прах его предков, все продолжали жить на тех же землях, которые некогда арендовали у своих господ. Итак, в эту эпоху всеобщей ненависти и вражды у Гленарвана как в замке Малькольм-Касл, так и на борту "Дункана" служили лишь шотландцы. Все были потомками бывших вассалов Мак-Грегора, Мак-Фарлана, Мак-Наббса, Мак-Ногтона, все были уроженцами Стирлинга или Думбартона, все - люди честные, душой и телом преданные своему господину. Некоторые говорили даже на галльском языке горной Шотландии.      У лорда Гленарвана было огромное состояние. Он делал много добра, и его доброта превосходила даже его щедрость, ибо доброта неисчерпаема, а щедрость имеет пределы.      Землевладелец Люсса, _лерд_ Малькольм являлся в палате лордов представителем своего графства. Будучи иакобитом (сторонником Стюартов), он отнюдь не заискивал у Ганноверского дома и не был в чести у государственных мужей Англии, главным образом потому, что придерживался обычаев своих предков и стойко противился политическому нажиму "этих южан".      Но лорд Гленарван не был ни реакционером, ни человеком ограниченного ума и узких воззрений. В своем графстве он поощрял все передовое, в душе же оставался страстным патриотом-шотландцем и, участвуя в состязаниях Королевского Темзинского яхт-клуба, радел лишь о славе родной Шотландии.      Эдуарду Гленарвану было тридцать два года. Он был высокого роста, с несколько суровыми чертами лица, но необыкновенно добрыми глазами. От него так и веяло поэзией горной Шотландии. Он слыл человеком исключительной отваги, предприимчивым и благородным. Это был Фергус XIX столетия, необычайно добрый, совершеннее, чем сам святой Мартин, способный единственное рубище свое отдать бедняку.      Лорд Гленарван был женат всего три месяца. Его жена. Элен, была дочерью известного путешественника Вильяма Туффнеля, ставшего, как многие другие, жертвой страсти к географическим открытиям.      Элен не принадлежала к дворянскому роду, но она была чистокровной шотландкой, что в глазах лорда Гленарвана было выше всякого дворянства. Он избрал в подруги жизни эту прелестную, мужественную, самоотверженную девушку. Он встретился с ней после смерти ее отца, когда она одиноко жила в Кильпатрике в родительском доме, почти без всяких средств. Гленарван сразу понял, что эта бедная девушка будет преданной женой, и женился на ней. Элен было двадцать два года. Это была блондинка с глазами голубыми, как воды шотландских озер в радостное весеннее утро. Ее любовь к мужу превосходила чувство благодарности к нему: она любила его так, словно он был заброшенным сиротой, а она богатой наследницей. Фермеры и слуги готовы были отдать жизнь за нее, они называли ее "наша добрая госпожа из Люсс".      Молодые супруги жили счастливо в Малькольм-Касле среди чудесной и дикой природы горной Шотландии. Они гуляли под тенистыми сводами аллей дубов и кленов, по берегам озер, где порой звучали еще пиброксы [древнешотландские песни], спускались в дикие ущелья, где вековые руины повествовали об истории Шотландии. То они углублялись в чащу березовых и хвойных лесов, высившихся среди просторных лугов с пожелтевшим вереском, то назавтра взбирались на крутые вершины Бенломона или скакали по пустынным долинам, любуясь, ощущая, любя этот полный поэзии край, который еще до сей поры называют "краем Роб-Роя", восхищаясь знаменитыми местами, которые столь вдохновенно воспел Вальтер Скотт. По вечерам, когда на горизонте зажигался "Фонарь Мак-Фарлана" - луна, они уходили бродить вдоль старинной кольцевой галереи, опоясывавшей зубчатыми стенами замок Малькольм. Там, задумчивые, одинокие, словно забытые всем миром, сидели они на камнях, отколовшихся от скал, окруженные безмолвием, освещенные бледными лучами луны, а ночной сумрак медленно окутывал темнеющие горы. Долго оставались они, погруженные в тот возвышенный восторг, в ту духовную близость, тайной которых владеют лишь любящие сердца.      Так прошли первые месяцы супружества. Но лорд Гленарван не забывал, что его жена - дочь известного путешественника. Ему казалось, что Элен, должно быть, унаследовала страсть отца к путешествиям, и он был прав. Был построен "Дункан", яхта, которая должна была перенести лорда и леди Гленарван в самые дивные уголки земного шара, к островам Архипелага, в воды Средиземного моря. Легко представить себе радость Элен, когда муж передал "Дункан" в ее полное распоряжение. Действительно, есть ли большее блаженство, чем плыть с любимым вдоль прекрасных берегов Греции и переживать медовый месяц у сказочных восточных берегов.      А вот теперь Гленарван уехал в Лондон. Но ведь речь шла о спасении потерпевших кораблекрушение, а потому внезапный отъезд мужа не печалил Элен. Она лишь нетерпеливо поджидала его. Телеграмма, полученная на следующий день, известила о его скором возвращении, но вечером пришло письмо, из которого она узнала, что он задерживается в Лондоне вследствие некоторых возникших по его делу затруднений. На третий день она получила новое письмо, в котором лорд Гленарван не скрывал своего недовольства адмиралтейством.      Леди Элен начала тревожиться за исход дела. Вечером, когда она была одна в комнате, вошел управляющий замком Хальбер и спросил, не угодно ли ей принять молодую девушку и мальчика, спрашивающих лорда Гленарвана.      - Они местные жители? - спросила Элен.      - Нет, - ответил управляющий, - я их не знаю. Они ехали поездом до Баллоха, а оттуда пришли пешком в Люсс.      - Просите их ко мне, Хальбер, - сказала леди Элен.      Управляющий вышел. Через несколько минут в комнату Элен вошли молоденькая девушка и мальчик. Это были брат и сестра. Сходство было столь велико, что не оставляло в этом сомнений. Сестре было лет шестнадцать. Ее красивое, немного утомленное лицо, ее глаза, видимо пролившие уже немало слез, ее грустное, но не робкое выражение лица, ее бедная, но опрятная одежда - все располагало в ее пользу. Она держала за руку мальчика лет двенадцати с очень решительным выражением лица. Казалось, что он считает себя защитником сестры. Да! Конечно, каждому, кто осмелился бы недостаточно почтительно отнестись к девушке, пришлось бы иметь дело с этим мальчуганом.      Сестра, очутившись перед леди Элен, слегка смутилась, но та поспешила заговорить с ней.      - Вы желали поговорить со мной? - спросила она, ободряюще глядя на девушку.      - Нет, - определенно заявил мальчик, - мы хотели говорить с лордом Гленарваном.      - Извините его, сударыня, - проговорила девушка, укоризненно посмотрев на брата.      - Лорда Гленарвана сейчас нет в замке, - пояснила леди Элен, - но я его жена, и если могу заменить...      - Вы леди Гленарван? - спросила девушка.      - Да, мисс.      - Жена лорда Гленарвана из Малькольм-Касла, поместившего в газете "Таймс" объявление о крушении "Британии"?      - Да, да! - поспешно ответила Элен. - А вы...      - Я дочь капитана Гранта, а это мой брат.      - Мисс Грант! Мисс Грант! - воскликнула леди Элен, обняв девушку и целуя мальчугана в пухлые щеки.      - Сударыня, - взволнованно обратилась к Элен мисс Грант, - что вам известно о кораблекрушении, которое потерпела "Британия"? Жив ли отец? Увидим ли мы его когда-нибудь? Скажите, умоляю вас!      - Милая девочка! Я не хочу внушать вам призрачных надежд.      - Говорите, сударыня, говорите! Я много испытала и готова ко всему.      - Милое дитя, - ответила Элен, - хотя надежды очень мало, но с помощью всемогущего бога, быть может, настанет день, когда вы снова увидите вашего отца.      - Боже мой, боже мой!.. - воскликнула мисс Грант и, не в силах более сдерживаться, разрыдалась.      Роберт горячо целовал руки Элен Гленарван.      Когда миновал первый порыв этой горестной радости, молодая девушка засыпала Элен бесчисленными вопросами. Та рассказала ей историю находки документов и их содержание. Дети узнали, что "Британия" потерпела крушение у берегов Патагонии, что капитан и два матроса, спасшиеся после катастрофы, по-видимому, добрались до материка и, наконец, что они написали записки на трех языках, взывавшие о помощи ко всему свету, и доверили их прихоти океана.      Во время этого рассказа Роберт Грант не спускал глаз с Элен. Казалось, его жизнь зависела от ее слов. Детское воображение воссоздало ужасные сцены, пережитые отцом. Он видел его на палубе "Британии", он плыл вместе с ним по волнам, вместе с ним он цеплялся за прибрежные скалы, задыхаясь, полз по песку за черту прибоя. Много раз во время рассказа мальчик восклицал:      - О, мой бедный отец! - И крепче прижимался к сестре.      Мисс Грант выслушала рассказ со сложенными руками, не проронив ни слова.      - А документ, покажите мне документ, сударыня! - воскликнула молодая девушка, как только Элен закончила рассказ.      - У меня его нет, милая девочка, - ответила та.      - У вас его нет!      - В интересах вашего отца лорд Гленарван увез документы в Лондон. Но я дословно передала вам его содержание и рассказала, каким образом удалось его прочесть. Среди обрывков почти смытых фраз волны пощадили несколько цифр, но, к несчастью, долгота...      - Обойдемся без нее! - воскликнул мальчуган.      - Конечно, мистер Роберт, - согласилась Элен, улыбаясь решительности юного Гранта. - Итак, мисс Грант, - обратилась она снова к молодой девушке, - вам известны малейшие подробности документа так же хорошо, как и мне самой.      - Да, сударыня, - ответила девушка, - но я хотела бы видеть почерк отца!      - Что ж, быть может, завтра лорд Гленарван возвратится домой. Имея в руках столь неоспоримый документ, он решил представить его в адмиралтейство и добиться немедленной отправки судна на поиски капитана Гранта.      - Возможно ли это! - воскликнула девушка. - Неужели вы сделаете это для нас?      - Да, дорогая, и я с минуты на минуту жду мужа.      - Сударыня, - с глубокой признательностью пылко воскликнула девушка, - пусть бог благословит вас и лорда Гленарвана.      - Милая девочка, - ответила Элен, - мы не заслуживаем никакой благодарности: всякий на нашем месте сделал бы то же самое. Лишь бы оправдались наши надежды! А до возвращения мужа вы, разумеется, останетесь в замке...      - Сударыня, я не смею злоупотреблять вашей добротой, ведь мы для вас чужие люди.      - Чужие! Нет, милое дитя, ни вы, ни ваш брат не чужие в этом доме. Я хочу, чтобы лорд Гленарван, вернувшись домой, рассказал детям капитана Гранта, что предпринято для спасения их отца.      Невозможно было отказаться от столь радушного приглашения. Мисс Грант и ее брат остались в Малькольм-Касле ожидать возвращения Гленарвана.

    4. ПРЕДЛОЖЕНИЕ ЭЛЕН ГЛЕНАРВАН

     Говоря с детьми капитана Гранта, леди Элен умолчала о тех затруднениях, которые встретил в адмиралтействе лорд Гленарван. Не намекнула она также ни одним словом на вероятность того, что капитан Грант попал в плен к южноамериканским индейцам. К чему было огорчать бедных детей и омрачать только что вспыхнувшую в них надежду. Это все равно не меняло бы положение дел. Итак, умолчав обо всем этом и ответив на все вопросы мисс Грант, Элен в свою очередь стала расспрашивать молодую девушку о ее жизни, о ее положении в этом мире, где, как это выяснилось, она была единственной опорой брата.      Простой и трогательный рассказ молодой девушки еще больше расположил к ней Элен Гленарван.      Мери и Роберт были единственными детьми капитана Гранта. Гарри Грант лишился жены при рождении Роберта и на время своих длительных отлучек поручал детей заботам своей доброй старой двоюродной сестры. Капитан Грант был отважным моряком, прекрасно знавшим свое дело. Будучи одновременно и опытным мореплавателем и опытным купцом, он Объединял таким образом в себе дарования, необходимые для шкипера морского флота. Жил он в Шотландии, в городе Дунде графства Перт, и был коренным шотландцем. Отец его, министр при Сент-Катрин Шурш, дал ему прекрасное образование, считая, что знания никогда никому не могут повредить, даже капитану дальнего плавания.      Первые дальние плавания Гарри Гранта, сначала в качестве помощника капитана, а затем капитана, были удачны, и через несколько лет после рождения сына он уже обладал кое-какими сбережениями.      Вот тогда-то его осенила мысль, создавшая ему популярность в Шотландии. Капитан Грант, подобно Гленарвану, как и ряд других знатных шотландских семейств, считал Англию поработительницей Шотландии. По мнению Гранта, интересы его родины не совпадали с интересами англосаксов, и он решил основать шотландскую колонию на одном из островов Тихого океана. Мечтал ли он, что эта колония когда-нибудь, по образцу Соединенных Штатов Америки, добьется независимости? Той независимости, которую неизбежно, рано или поздно, завоюют Индия и Австралия? Возможно! Быть может, он даже выдал кое-кому свои тайные помыслы. Неудивительно поэтому, что английское правительство отказалось содействовать осуществлению его планов. Больше того, оно чинило капитану Гранту всяческие препятствия, которые в любой иной стране сломили бы человека, но он не пал духом, он воззвал к патриотизму соотечественников, построил, отдав свое состояние, судно "Британия" и, подобрав отборную команду, отплыл исследовать крупные острова Тихого океана. Детей же оставил на попечении старой двоюродной сестры. Это было в 1861 году. В течение следующего года, вплоть До мая 1862 года, он давал о себе знать. Но после отплытия из Кальяо, в июне месяце 1862 года, никто ничего не слышал о "Британии", и "Газетт маритим" упорно молчала о судьбе капитана Гранта.      Сестра Гарри Гранта неожиданно умерла, и дети остались одни. Мери Грант было в ту пору четырнадцать лет. Мужественная девочка, оказавшись в столь тяжелом положении, не пала духом и всецело посвятила себя воспитанию брата, еще совсем ребенка. Благоразумная и предусмотрительная, ценой жестокой экономии, работая день и ночь, она отказывала себе во всем ради брата и, воспитывая его, сумела заменить ему мать.      Осиротевшие дети жили в Дунде, мужественно борясь с нуждой. Эта юная пара была трогательна. Мери думала лишь о брате, мечтая для него о счастливом будущем. Она была, увы, твердо убеждена в том, что "Британия" погибла и отца больше нет в живых. Легко представить себе волнение Мери, когда случайно попавшееся ей на глаза объявление в "Таймсе" вывело ее из того отчаяния, в которое она была погружена.      Не колеблясь, она решила тотчас же действовать. Если б она даже узнала, что тело капитана Гранта найдено на пустынном берегу среди обломков потерпевшего аварию судна, то это было бы лучше, чем непрестанное сомнение, вечная пытка неизвестности. Она все рассказала брату. В тот же день дети капитана Гранта сели в поезд, направлявшийся в Перт, и вечером прибыли в Малькольм-Касл, где Мери после стольких душевных мук вновь обрела надежду.      Вот трогательная история, которую Мери Грант поведала леди Гленарван. Она рассказала обо всем просто, даже не подозревая, что в долгие годы испытаний она вела себя как героиня.      Элен была растрогана до слез, и, слушая грустную повесть Мери, она не один раз обнимала детей.      Роберту казалось, что он узнал эту историю в первый раз, и он слушал рассказ сестры с широко раскрытыми глазами. Он впервые понял, сколь многим обязан сестре, как много она выстрадала. Крепко обняв ее, мальчик вскричал:      - Ах, мамочка, дорогая моя мамочка!      Этот крик вырвался из глубины его сердца.      Наступила ночь, и леди Элен, понимая, что дети устали, прервала беседу. Мери и Роберта Гранта отвели в предназначенные им комнаты, и они уснули, мечтая о светлом будущем.      После их ухода Элен попросила к себе майора и вкратце поведала ему происшествие этого вечера.      - Какая славная девушка эта Мери Грант, - сказал Мак-Наббс, выслушав рассказ Элен.      - Лишь бы мужу удалось добиться успеха в этом деле, - промолвила Элен, - иначе положение детей действительно будет ужасным!      - Гленарван добьется своего, - отозвался Мак-Наббс. - Если только у лордов адмиралтейства сердца не тверже портлендского цемента.      Несмотря на это заверение, Элен провела очень беспокойную ночь.      На следующее утро Мери и Роберт, проснувшиеся с зарей, прогуливались по обширному двору замка, как вдруг послышался шум приближающегося экипажа. Лорд Гленарван возвращался в Малькольм-Касл. Лошади мчались во весь опор.      Тотчас же во дворе появилась Элен в сопровождении майора и бросилась навстречу мужу.      Он казался печальным, разочарованным, гневным. Он молча обнял жену.      - Ну что, Эдуард? - спросила Элен.      - Плохо, дорогая Элен, это люди без сердца! - ответил лорд Гленарван.      - Они отказали?      - Да, отказались послать судно! Они говорили о миллионах, зря затраченных на розыски Франклина. Они утверждали, будто документ неясен, непонятен. Они говорили, что катастрофа эта относится к отдаленному времени, что прошло уже два года и найти пострадавших очень мало шансов. Они уверяли, что индейцы давно уже увели их в глубь страны, что нельзя, наконец, обыскать всю Патагонию ради трех человек - к тому же шотландцев! Эти, мол, рискованные, безрезультатные поиски погубят больше людей, нежели спасут жизней. Словом, они привели все возражения людей, решивших отказать в помощи. Они помнят о проектах капитана, и несчастный Грант безвозвратно погиб!      - Отец! Бедный мой отец! - воскликнула Мери Грант, падая на колени перед лордом Гленарваном.      - Ваш отец? - спросил недоуменно Гленарван, глядя на девушку у своих ног. - Неужели, мисс...      - Да, Эдуард, - вмешалась Элен, - это мисс Мери и ее брат Роберт - дети капитана Гранта, которых адмиралтейство только что обрекло на сиротство.      - Ах, мисс, - сказал Гленарван, помогая девушке подняться, - если б я знал о вашем присутствии...      Он умолк. Тягостное молчание, прерываемое рыданиями, воцарилось во дворе замка. Никто не проронил ни слова: ни Гленарван, ни Элен, ни майор, ни слуги, безмолвно стоявшие вокруг своих хозяев. Но по всему видно было, что эти шотландцы возмущены поведением английского адмиралтейства.      После нескольких минут молчания майор спросил Гленарвана:      - Итак, у вас нет никакой надежды?      - Никакой!      - Ну что ж! В таком случае я сам отправлюсь к этим господам, - воскликнул юный Роберт, - и мы посмотрим...      Сестра не дала ему договорить, но сжатый кулак мальчугана указывал на его отнюдь не миролюбивые намерения.      - Нет, Роберт, нет! - проговорила Мери Грант. - Поблагодарим великодушных господ этого замка за все, что они для нас сделали, - мы никогда в жизни не забудем этого, - и уедем.      - Мери! - воскликнула леди Элен.      - Что вы собираетесь предпринять? - спросил лорд Гленарван молодую девушку.      - Я брошусь к стопам королевы, - ответила девушка, - и посмотрим, останется ли она глуха к мольбам детей, просящих спасти жизнь их отца.      Гленарван покачал головой, и не потому, что сомневался в добром сердце ее величества, а потому, что знал, - Мери Грант не допустят до королевы.      Слишком редко доходят мольбы до подножия трона, и кажется, что над входом царских дворцов начертаны слова, которые англичане помещают у штурвала своих кораблей: "Passengers are requested not to speak to the man at the wheel" [пассажиров просят не разговаривать с рулевым].      Леди Элен поняла мужа. Она знала, что попытка девушки обречена на неудачу. Пред ней предстала несчастная участь этих детей. Но тут ее осенила великодушная и благородная мысль.      - Мери Грант! - воскликнула она. - Подождите, мое дитя. Выслушайте меня.      Девушка, держа брата за руку, собиралась уходить. Она остановилась.      Элен, взволнованная, с влажными, полными слез глазами, обратилась к мужу.      - Эдуард! - сказала она твердым голосом. - Капитан Грант, бросая в море это письмо, вверял свою судьбу тому, кому оно попадет в руки. Оно попало к нам...      - Что вы хотите сказать этим, Элен? - спросил Гленарван.      Все вокруг молчали.      - Я хочу сказать, - продолжала Элен, - что начать супружескую жизнь добрым делом - это счастье. Вы, Эдуард, собирались предпринять увеселительную поездку, но какое удовольствие может сравниться со счастьем спасти жизнь обездоленным людям, которых собственная родина бросила на произвол судьбы.      - Элен! - воскликнул Гленарван.      - Вы поняли меня, Эдуард? "Дункан" - прочное судно. Оно смело может плавать в Южных морях. Оно совершит кругосветное путешествие, если понадобится. Едем, Эдуард! Едем на поиски капитана Гранта!      При этих словах Гленарван обнял свою молодую жену. Он улыбался, а Мери и Роберт целовали ей руки. Во время этой трогательной сцены слуги замка, умиленные и взволнованные, оглашали воздух восторженными криками:      - Ура! Да здравствует наша молодая хозяйка замка! Ура! Трижды ура лорду и леди Гленарван!

    5. ОТПЛЫТИЕ "ДУНКАНА"

     Мы уже говорили, что леди Элен обладала мужественным и великодушным сердцем. Ее предложение бесспорно доказывало это. Лорд Гленарван вправе был гордиться такой благородной женой, способной понимать его и идти с ним рука об руку. Еще в Лондоне, когда его ходатайство было отклонено, ему пришла в голову мысль самостоятельно организовать поиски капитана Гранта. Он не заговорил о ней первый только потому, что не мог еще свыкнуться с мыслью о разлуке с Элен. Но когда Элен это предложила, никаким колебаниям не могло быть места. Слуги замка восторженно приветствовали это предложение - ведь речь шла о спасении братьев по крови, таких же шотландцев, как они. И лорд Гленарван от всего сердца присоединил свой голос к крикам "ура" в честь молодой госпожи Малькольм-Касла.      Поскольку отплытие было решено, каждая минута была на счету. В тот же день лорд Гленарван послал Джону Манглсу приказ привести "Дункан" в Глазго и сделать все необходимые приготовления для плавания в Южных морях - плавания, которое могло превратиться в кругосветное путешествие. Надо сказать, что Элен, утверждая, что "Дункан" годен для такой экспедиции, не преувеличила мореходных качеств яхты. Это было замечательно прочное и быстроходное судно, которое смело могло выдержать любое дальнее плавание.      "Дункан" был превосходной паровой яхтой. Водоизмещение ее было двести десять тонн, а первые суда, достигшие берегов Америки, суда Колумба, Пинсона, Веспуччи, Магеллана, были гораздо меньших размеров [четвертое путешествие в Америку Христофор Колумб совершил на четырех судах; самое большое из них - каравелла, на которой плыл Колумб, - было водоизмещением в семьдесят тонн, а самое малое судно - в пятьдесят тонн; это были суда, пригодные лишь для каботажного плавания].      Яхта "Дункан" была двухмачтовым бригом. Она имела фок-мачту с марселем и брам-стеньгой и грот-мачту с контр-бизанью и флагштоком; кроме того, треугольный парус - фор-стаксель, большой и малый кливера, а также штаговые паруса. Вообще оснастка "Дункана" была достаточна для того, чтобы он управлялся, как обыкновенный клипер. Но, конечно, главным его двигателем являлась паровая машина в сто шестьдесят лошадиных сил, новейшей системы и снабженная перегревателями, позволяющими поднимать давление пара до очень высокого уровня, и приводившая в движение два винта. Идя на всех парах, "Дункан" развивал наибольшую скорость. Действительно, во время пробного плавания в заливе Клайда патент-лаг [прибор, показывающий скорость движения судна] показал скорость в семнадцать морских миль в час [морская миля равняется 1852 метрам].      Таким образом, "Дункан" мог смело отправиться даже в кругосветное плавание.      Джону Манглсу нужно было позаботиться лишь о внутреннем переоборудовании судна. Прежде всего он приказал расширить угольные ямы, чтобы погрузить как можно больше угля, ибо в пути не так-то легко возобновить запасы топлива. Ту же меру предосторожности Джон Манглс предпринял для пополнения камбуза [кухни]. Он умудрился сделать почти двухгодичный запас провизии. Правда, недостатка в деньгах у него не было; он даже приобрел небольшую пушку, которую установил на шканцах яхты. Никогда нельзя предвидеть грядущих событий, а в таком случае не мешает располагать орудием, которое может выстрелить восьмифунтовым ядром на расстояние свыше четырех миль.      Джон Манглс был знатоком своего дела и, хотя командовал лишь увеселительной яхтой, считался одним из лучших шкиперов Глазго. Ему было тридцать лет. Несколько суровые черты лица его дышали мужеством и добротой. Ребенком он был взят в замок Малькольм-Касл. Семья Гленарван воспитала его и сделала из него прекрасного моряка. Он успел совершить уже несколько дальних плаваний, неоднократно давая доказательства энергии и хладнокровия. Когда лорд Гленарван предложил ему командовать "Дунканом", он охотно согласился, ибо любил владельца Малькольм-Касла, как брата, и искал случая выказать ему свою преданность.      Помощник Джона Манглса, Том Остин, был старым моряком, заслуживающим полного доверия. Судовая команда "Дункана", включая капитана и его помощника, состояла из двадцати пяти человек. Все испытанные моряки, все уроженцы графства Думбартон, все дети арендаторов. На яхте они образовали как бы клан [семья, род] бравых шотландцев. Среди них были даже традиционные "волынщики" [игроки на волынке в шотландских полках]. Таким образом, Гленарван имел в своем распоряжении команду преданных, отважных, горячо любящих свое дело, верных, опытных моряков, умеющих владеть оружием и вести судно, готовых встретить на пути любую опасность. Когда команда "Дункана" узнала, куда отправляется яхта, то моряки не могли сдержать свою радость, и эхо думбартонских скал повторило восторженные крики "ура".      Как ни усердно занимался Джон Манглс погрузкой на "Дункан" топлива и провианта, он не забыл позаботиться о подготовке для дальнего плавания помещений лорда и леди Гленарван. Одновременно он позаботился и о каютах для детей капитана Гранта, так как леди Элен не могла отказать в просьбе Мери взять ее с собой на борт "Дункана".      Юный Роберт скорее спрятался бы в трюме, чем остался на берегу. Даже если бы ему пришлось быть юнгой, как Нельсону и Франклину, он отправился бы в плавание на "Дункане". Ну как можно было отказать такому мальчугану! Никто и не пытался. Пришлось принять его на яхту не как пассажира, на что он не соглашался, а как члена экипажа: в качестве юнги, ученика или матроса, что ему было безразлично. Джону Манглсу было поручено обучать его морскому делу.      - Прекрасно! - заявил Роберт. - Пусть капитан не щадит меня и не скупится угощать ударами "кошки-девятихвостки" [плеть из девяти ремней, применявшаяся для телесных наказаний на флоте], если я окажусь плохим учеником.      - Будь спокоен, мой мальчик, - серьезным тоном ответил Гленарван, умолчав о том, что кошки-девятихвостки на борту "Дункана" были запрещены, да в них на яхте не было никакой необходимости.      Чтобы закончить список пассажиров яхты, надо упомянуть майора Мак-Наббса. Это был мужчина пятидесяти лет с правильными, спокойными чертами лица, дисциплинированный; он слыл за человека с прекрасным, ровным характером: скромный, молчаливый, мирный и добродушный, всегда готовый пойти, куда его посылают, всегда во всем согласный, никогда не спорящий, не теряющий хладнокровия. Он одинаково спокойно подымался как по лестнице в свою спальню, так и на откос обстреливаемой траншеи: не волнуясь, не выходя из себя даже от взрыва бомбы. Вероятно, ему суждено было умереть, так и не найдя случая разгневаться. Майор Мак-Наббс не только проявлял храбрость на полях сражений и обладал обычной для военных физической мощью, свойственной людям большой мускульной силы, но, что было гораздо важнее, у него было нравственное мужество, сила духа. Его единственной слабостью был неумеренный шотландский патриотизм. Он был чистокровным сыном горной Шотландии и упорно придерживался всех обычаев своей родины. Поэтому его никогда не соблазняла служба в английской армии, и свой морской чин он получил в 42-м полку горной гвардии, командный состав которого пополнялся исключительно шотландскими дворянами. Будучи близким родственником Гленарвана, Мак-Наббс постоянно жил в Малькольм-Касле, а в качестве майора счел естественным принять участие в экспедиции на "Дункане".      Таковы были пассажиры яхты, призванные непредвиденными обстоятельствами совершить одно из самых изумительных путешествий наших дней.      С тех пор как "Дункан" ошвартовался у пароходной пристани Глазго, он не переставал возбуждать любопытство публики. Ежедневно его посещало множество людей, только о нем и говорили, к великому неудовольствию других капитанов, в том числе капитана Бертона, который командовал великолепным пароходом "Шотландия", стоявшим у пристани бок о бок с "Дунканом" и готовившимся отплыть в Калькутту. Капитан этого громадного парохода действительно вправе был смотреть свысока на своего крошку соседа "Дункана". А между тем всеобщий интерес к яхте возрастал с каждым днем.      День отплытия "Дункана" приближался. Джон Манглс проявил себя капитаном умелым и энергичным. Спустя месяц со дня испытания яхты в заливе Клайд "Дункан", снабженный топливом, провиантом, оборудованный для дальнего плавания, был готов выйти в море. Отплытие назначили на 25 августа. Таким образом, яхта могла прибыть в южные широты приблизительно к началу весны.      Как только проект Гленарвана стал известен, ему пришлось выслушать ряд предостережений о трудностях и опасностях экспедиции. Но Гленарван не обращал на это ни малейшего внимания, и решение его идти на поиски капитана Гранта осталось непоколебимым. Впрочем, многие, порицавшие Гленарвана, в душе восхищались им. В конце концов общественное мнение открыто стало на сторону шотландского лорда, и все газеты, за исключением правительственных, единодушно порицали поведение лордов адмиралтейства. Впрочем, Гленарван был столь же равнодушен к похвалам, как и к порицаниям, - он выполнял свой долг, а до остального ему было мало дела.      24 августа Гленарван, леди Элен, майор Мак-Наббс, Мери Грант и Роберт Грант, мистер Олбинет, стюард [буфетчик] яхты, и его жена, миссис Олбинет, состоявшая горничной при леди Элен Гленарван, покинули Малькольм-Касл. Слуги, преданные семье Гленарван, трогательно прощались с ними.      Через несколько часов путешественники были уже на борту "Дункана". Население Глазго восторженно приветствовало леди Элен, молодую мужественную женщину, которая отказалась от безмятежных радостей комфортабельной жизни и спешила на помощь несчастным, потерпевшим кораблекрушение.      Помещения лорда Гленарвана и его жены находились на корме и состояли из двух спален, салона и двух небольших ванных комнат. Затем шла общая зала, куда выходили шесть кают. Пять из них были заняты Мери и Робертом Грант, мистером и миссис Олбинет и майором Мак-Наббсом. Каюты Джона Манглса и Тома Остина были расположены на носу яхты, и двери их выходили на палубу. Команда с большими удобствами была размещена в подпалубном пространстве, ибо на яхте не было иного груза, кроме угля, провианта и оружия. Таким образом, капитан, получив в свое распоряжение обширное помещение внутри судна, умело его использовал.      "Дункан" должен был выйти в море в ночь с 24 на 25 августа, около трех часов утра, с началом отлива, но до отплытия яхты население Глазго было свидетелем трогательного зрелища. В восемь часов вечера лорд Гленарван и его гости, вся команда экипажа от кочегара до капитана включительно, все, кто принимал участие в предстоящей экспедиции, отбыли с яхты и направились в Сен-Мунго, старинный собор в Глазго, который столь живописно рисует Вальтер Скотт. Собор этот, уцелевший среди опустошений, произведенных еще со времен Реформации, принял под свои величественные своды пассажиров и моряков "Дункана". Среди обширного нефа, усеянного, словно кладбище, надгробными плитами, высокопочтенный Мортон призвал благословение божье на путешественников, молясь о даровании им благополучного плавания. И вот в древней церкви зазвучал голос Мери Грант. Девушка пела и в молитве возносила благодарность и хвалу своим благодетелям и богу.      В одиннадцать часов вечера все собрались на борту яхты. Капитан и команда занялись последними приготовлениями к отплытию. В полночь стали разводить пары. Капитан отдал приказ быстрей подбрасывать уголь, и вскоре клубы черного дыма смешались с ночным туманом. Паруса - они не могли быть использованы, ибо дул юго-западный ветер, - были тщательно завернуты в холщовые чехлы для защиты их от копоти.      В два часа ночи корпус "Дункана" задрожал; манометр показывал давление в четыре атмосферы; перегретый пар со свистом вырвался из клапанов. Между приливом и отливом наступил временный штиль. Начинало светать, и можно было разглядеть фарватер реки Клайд, его бакены с потускневшими при свете зари фонарями. Наступил час отплытия. Джон Манглс приказал известить Гленарвана, и тот не замедлил подняться на палубу.      Вскоре начался отлив. Прозвучали громкие гудки "Дункана": отдали концы каната, и, отделившись от окружавших кораблей, яхта отчалила от пристани. Заработал винт, и "Дункан" двинулся по фарватеру реки. Джон не взял лоцмана; он прекрасно знал все извилины реки Клайд, и никто лучше его не вывел бы судно в открытое море. Яхта была послушна его воле. Правой рукой он управлял машиной, а левой - молча и уверенно вращал штурвал. Вскоре последние заводы, расположенные по берегам, сменились виллами, живописно разбросанными по прибрежным холмам, и городской шум замер вдали.      Час спустя "Дункан" проплыл мимо скал Думбартона, еще через два часа был в заливе Клайд. В шесть часов утра яхта обогнула мыс Малл-оф-Кинтайр и вышла из Северного пролива в открытый океан.

    6. ПАССАЖИР КАЮТЫ НОМЕР ШЕСТЬ

     В первый день плавания море было бурным, к вечеру подул свежий ветер. "Дункан" сильно качало. Поэтому женщины не появлялись на палубе. Они лежали в каютах, что было весьма благоразумно.      На следующий день ветер круто изменил направление. Капитан Джон Манглс приказал поставить фок, контр-бизань и малый марсель, и "Дункан" стал устойчивее - меньше чувствовалась боковая и килевая качка. Леди Элен и Мери Грант могли с самого утра подняться на палубу, где уже находились Гленарван, майор и капитан.      Восход солнца был великолепен. Дневное светило, похожее на позолоченный диск, поднималось из океана, словно из колоссальной гальванической ванны. "Дункан" скользил в потоках лучезарного света, и казалось, то не ветер, а солнечные лучи надувают его паруса.      Пассажиры яхты благоговейно созерцали появление дневного светила.      - Что за дивное зрелище! - проговорила Элен. - Восход солнца предвещает прекрасный день. Только бы ветер не переменился, остался попутным!      - Трудно желать более благоприятного ветра, дорогая Элен, - отозвался Гленарван, - и нам не приходится сетовать на такое начало нашего путешествия.      - А скажите, дорогой Эдуард, как долог наш путь?      - На это вам ответит только капитан Джон, - сказал Гленарван. - Как мы идем, Джон? Довольны ли вы своим судном?      - Очень доволен, сэр. Это отличное судно - моряку приятно чувствовать его под ногами. И машина и корпус как нельзя лучше подходят друг к другу. Вот почему яхта, как вы сами видите, оставляет за собой такой ровный след и так легко уходит от волны. Мы идем со скоростью семнадцать морских миль в час; если скорость не снизится, то дней через десять пересечем экватор и менее чем через пять недель обогнем мыс Горн.      - Вы слышите. Мери? Меньше чем через пять недель! - обратилась к молодой девушке леди Элен.      - Да, сударыня, - ответила Мери. - Я слышала, и мое сердце сильно забилось при словах капитана.      - Как вы переносите плавание, мисс Мери? - спросил Гленарван.      - Неплохо, сэр. А вскоре надеюсь совсем освоиться с морем.      - А наш юный Роберт?      - О, Роберт!.. - вмешался Джон Манглс. - Если его нет сейчас в машинном отделении, то, значит, он взобрался на мачту. Этот мальчуган не знает, что такое морская болезнь... Да вот полюбуйтесь сами. Видите, где он?      Все взоры устремились туда, куда указывал капитан, - на фок-мачту: там футах в ста от палубы, на снастях брам-стеньги, висел Роберт. Мери невольно вздрогнула.      - О, успокойтесь, мисс! - сказал Джон Манглс. - Я вам ручаюсь за него. Обещаю, что в недалеком будущем я представлю капитану Гранту лихого молодца, ибо нисколько не сомневаюсь, что мы разыщем этого достойного капитана.      - О, пусть вас услышит небо! - ответила девушка.      - Милая мисс Мери, - вновь заговорил Гленарван, - все предвещает нам удачу. Взгляните на этих славных молодцов, взявшихся за это прекрасное дело. С ними мы не только добьемся успеха, но легко достигнем его. Я обещал леди Элен увеселительную прогулку и верю, что сдержу слово.      - Эдуард, вы лучший из людей! - воскликнула Элен Гленарван.      - Отнюдь нет, но у меня лучшая команда на лучшем судне. Разве вы не восхищаетесь нашим "Дунканом", мисс Мери?      - Конечно, сэр, - ответила девушка, - не только как пассажирка, но и как настоящий знаток.      - Вот как?      - Будучи ребенком, я постоянно играла на кораблях отца. Он хотел воспитать из меня моряка. Если понадобится, я и теперь могу взять рифы или поставить парус.      - Что вы говорите, мисс! - воскликнул Джон Манглс.      - Если так, - сказал Гленарван, - то вы в лице капитана Джона, несомненно, будете иметь большого друга, ибо профессию моряка он ставит выше любой иной, даже для женщины. Не правда ли, Джон?      - Совершенно верно, сэр, - ответил молодой капитан, - но я должен признаться, что, по-моему, мисс Грант более пристало находиться в рубке, чем ставить брамсель. Но все же моему самолюбию моряка льстят ее слова.      - А особенно когда она восхищается "Дунканом"... - добавил Гленарван.      - ...который того вполне заслуживает, - ответил Джон Манглс.      - Право, вы так гордитесь вашей яхтой, - сказала леди Элен, - что мне захотелось осмотреть ее сверху донизу и заодно поглядеть, как устроились наши славные матросы в кубрике.      - Очень удобно, - ответил Джон Манглс, - не хуже, чем дома.      - А они действительно дома, дорогая Элен, - сказал Гленарван. - Эта яхта - уголок нашей старой Шотландии, это кусок графства Думбартон, плывущий по волнам океана; таким образом, мы не покинули нашей родины: "Дункан" - это замок Малькольм-Касл, а океан - озеро Ломонд.      - Ну тогда, дорогой Эдуард, покажите нам ваш замок, - шутливо промолвила Элен.      - К вашим услугам! - ответил Гленарван. - Но позвольте предупредить Олбинета.      Стюард "Дункана" Олбинет был превосходный метрдотель, достойный быть по своему внушительному виду метрдотелем во Франции, так усердно и умно он исполнял свои обязанности. Олбинет немедленно явился.      - Олбинет, мы хотим прогуляться перед завтраком, - сказал Гленарван таким тоном, словно дело шло о прогулке в окрестностях замка. - Надеюсь, что к нашему возвращению завтрак будет сервирован.      Олбинет важно поклонился.      - Вы пойдете с нами, майор? - спросила Мак-Наббса Элен.      - Если прикажете, - ответил он.      - О, майор наслаждается своей сигарой, - вмешался Гленарван, - не мешайте ему. Знаете, мисс Мери, он страстный курильщик, он даже спит с сигарой во рту.      Майор кивнул головой и остался, остальные спустились в кубрик.      Оставшись один на палубе, Мак-Наббс, по обыкновению, вступил сам с собой в беседу, окутавшись густыми облаками дыма, и, не двигаясь, глядел на пенистый след за кормой яхты. После нескольких минут безмолвного созерцания он повернулся и вдруг увидел рядом с собой какого-то человека. Если бы вообще что-нибудь могло удивить майора, то именно подобная встреча, ибо этот пассажир был ему совершенно незнаком.      Это был высокий, сухощавый человек лет сорока. Он походил на длинный гвоздь с широкой шляпкой. Голова у него была круглая, крепкая, лоб высокий, нос длинный, рот большой и выдающийся вперед подбородок. Глаза скрывались за огромными круглыми очками и имели какое-то неопределенное выражение, присущее обычно никталопам [никталопия - особенное свойство глаз видеть в темноте предметы лучше, чем при ярком свете]. Лицо у него было умное и веселое. В нем не было отталкивающего выражения, присущего чопорным людям, которые из принципа никогда не смеются, скрывая свое ничтожество под личиной серьезности. Отнюдь нет. Непринужденность, милая бесцеремонность незнакомца - все говорило о том, что он склонен видеть в людях и вещах лишь хорошее. Хоть он еще не вымолвил ни слова, но видно было, что он говорун и очень рассеянный человек, вроде тех людей, которые смотрят и не замечают, слушают и не слышат. На нем была дорожная фуражка, бархатные коричневые панталоны, той же материи куртка с бесчисленными карманами, которые были туго набиты всевозможными записными книжками, блокнотами, бумажниками, одним словом, множеством ненужных обременительных предметов; обут он был в грубые желтые ботинки и кожаные гетры. Через плечо у него болталась на ремне подзорная труба.      Суетливость незнакомца представляла резкий контраст с невозмутимым спокойствием майора. Он вертелся вокруг Мак-Наббса, рассматривал его со всех сторон, кидал на него вопросительные взгляды, а тот, казалось, нисколько не интересовался ни тем, откуда взялся этот господин, ни тем, куда он направляется, ни тем, почему он оказался на борту "Дункана".      Когда загадочный незнакомец увидел, что все его попытки разбиваются о равнодушие майора, он схватил свою подзорную трубу - раздвинутая в длину, она имела четыре фута - и, расставив ноги, неподвижный, похожий на дорожный столб, направил ее на линию горизонта, а минут через пять опустил ее и оперся на нее, словно на трость; но вдруг труба сложилась, колена ее скользнули одно в другое, и новый пассажир, потерявший точку опоры, чуть не растянулся у грот-мачты.      Всякий другой на месте майора непременно улыбнулся бы, но он и бровью не повел. Незнакомец решил действовать иначе.      - Стюард! - крикнул он с иностранным акцентом и прислушался.      Никто не появлялся.      - Стюард! - повторил он громче.      Мистер Олбинет проходил как раз в камбуз, находившийся под шканцами. Он был очень удивлен, когда услышал, что его столь бесцеремонно окликает какой-то долговязый незнакомец.      "Откуда он взялся? - спросил себя Олбинет. - Друг мистера Гленарвана? Нет, это невозможно!"      Он поднялся на ют и подошел к незнакомцу.      - Вы стюард этого судна? - спросил тот.      - Да сэр, но я не имею чести...      - Я пассажир каюты номер шесть, - не дал договорить ему незнакомец.      - Каюты номер шесть? - повторил Олбинет.      - Ну да. А как ваше имя?      - Олбинет.      - Хорошо, друг мой Олбинет, - сказал незнакомец из каюты номер шесть, - позаботьтесь о завтраке, да поживее. Вот уже тридцать шесть часов, как я не ел. Собственно говоря, я проспал тридцать шесть часов, что вполне простительно человеку, без единой остановки примчавшемуся из Парижа в Глазго. Скажите, пожалуйста, в котором часу здесь завтракают?      - В девять, - машинально ответил Олбинет.      Незнакомец пожелал взглянуть на свои часы, это заняло немало времени, ибо он обнаружил часы лишь в девятом кармане.      - Хорошо. Но сейчас нет еще и восьми! Ну вот что, Олбинет, дайте-ка мне пока что бисквиты и стакан шерри, а то я упаду от истощения.      Олбинет слушал, ничего не понимая, а незнакомец продолжал болтать, перескакивая с поразительной быстротой с предмета на предмет.      - Ну, а где же капитан? Он еще не встал? А его помощник? Тот что, тоже спит? - трещал незнакомец. - К счастью, погода хорошая, ветер попутный, судно идет само собой.      Как раз в эту минуту на трапе показался Джон Манглс.      - Вот капитан, - объявил Олбинет.      - Ах, я очень рад! - воскликнул незнакомец. - Очень рад познакомиться с вами, капитан Бертон!      Если кто и был изумлен, то, несомненно, это был Джон Манглс, и не только потому, что его назвали капитаном Бертоном, но и потому, что он увидел незнакомца на борту своего судна.      А тот продолжал рассыпаться в любезностях.      - Позвольте пожать вам руку, - сказал он. - Если я не сделал этого третьего дня вечером, то лишь потому, что не следует никого беспокоить в момент отплытия. Но сегодня, капитан, я счастлив познакомиться с вами.      Джон Манглс широко открыл глаза и с удивлением смотрел то на Олбинета, то на незнакомца.      - Теперь мы познакомились с вами, дорогой капитан, - продолжал незнакомец, - теперь мы с вами друзья. Давайте поболтаем. Скажите, довольны ли вы своей "Шотландией"?      - О какой "Шотландии" вы говорите? - спросил, наконец, Джон Манглс.      - О пароходе "Шотландия", на котором мы находимся. Прекрасное судно. Мне расхвалили его за внешние качества и за высокие моральные, достоинства его командира, славного капитана Бертона! Вы не родственник великого африканского путешественника Бертона? Отважный человек! Если он ваш родственник, примите мои горячие поздравления!      - Сэр, я не только не родственник путешественника Бертона, но я даже и не капитан Бертон, - ответил Джон Манглс.      - А-а... - протянул незнакомец. - Значит, я говорю с помощником капитана Бертона, мистером Берднессом?      - Мистер Берднесс? - переспросил Джон Манглс, начиная уже подозревать истину, но не понимая, кто перед ним: сумасшедший или чудак. Только что молодой капитан хотел окончательно выяснить это, как на палубе появились лорд Гленарван, его жена и мисс Грант.      Увидев их, незнакомец воскликнул:      - А, пассажиры! Пассажиры! Чудесно! Надеюсь, мистер Берднесс, вы представите меня...      И, не ожидая ответа Джона Манглса, поспешил к ним навстречу.      - Миссис... - сказал он мисс Грант. - Мисс... - сказал он Элен. - Сэр... - прибавил он, обращаясь к лорду Гленарвану.      - Лорд Гленарван, - пояснил Джон Манглс.      - Сэр, - продолжал незнакомец, - я прошу извинить меня за то, что представляюсь вам сам, но в море приходится несколько уклоняться от светского этикета. Надеюсь, мы быстро познакомимся и в обществе дам путешествие на пароходе "Шотландия" покажется нам столь же коротким, сколь и приятным.      Ни леди Элен, ни мисс Грант не нашлись, что ответить. Они не могли понять, каким образом этот посторонний человек мог очутиться на палубе "Дункана".      - Сэр, - обратился к нему Гленарван, - с кем имею честь говорить?      - Жак-Элиасен-Франсуа-Мари Паганель, секретарь Парижского географического общества, член-корреспондент географических обществ Берлина, Бомбея, Дармштадта, Лейпцига, Лондона, Петербурга, Вены, Нью-Йорка, почетный член Королевского географического и этнографического института восточной Индии, короче говоря, я человек, который, проработав над географией двадцать лет в качестве кабинетного ученого, решил, наконец, заняться ею практически, и теперь направляюсь в Индию, чтобы объединить труды великих путешественников.

    7. ОТКУДА ПРИБЫЛ И КУДА НАПРАВЛЯЛСЯ ЖАК ПАГАНЕЛЬ

     Очевидно, секретарь Географического общества был приятным человеком, так как все это было сказано чрезвычайно любезно. Впрочем, Гленарван прекрасно знал теперь, с кем имеет дело: ему хорошо было известно имя и заслуги уважаемого Жака Паганеля. Его труды по географии, его доклады о новейших открытиях, печатаемые в бюллетенях Общества, его переписка чуть ли не со всем миром - все это делало Паганеля одним из виднейших ученых Франции. Поэтому Гленарван сердечно протянул руку своему нежданному гостю.      - Теперь, когда мы представились друг другу, - сказал он, - позвольте мне, господин Паганель, задать вам один вопрос?      - Хоть двадцать, сэр, - ответил Жак Паганель, - беседа с вами всегда будет для меня удовольствием.      - Вы прибыли на борт этого судна третьего дня вечером?      - Да, сэр, третьего дня, в восемь часов вечера. Сойдя с поезда, я сел в кэб, из кэба направился прямо на "Шотландию", где я из Парижа заказал себе каюту номер шесть. Ночь была темная. Я никого не заметил на палубе. А так как я был очень утомлен после тридцати часов путешествия и знал, что лучшее средство от морской болезни немедленно по прибытии на судно улечься на койку и не вставать первые дни плавания, то я тотчас же лег и, смею вас уверить, самым добросовестным образом проспал тридцать шесть часов!      Теперь слушатели Жака Паганеля поняли, каким образом он оказался на борту яхты. Французский путешественник перепутал суда и сел на "Дункан" в то время, когда экипаж судна присутствовал на богослужении в Сен-Мунго. Все объяснялось очень просто. Но что скажет ученый-географ, узнав название и маршрут судна, на котором он оказался?      - Итак, господин Паганель, вы избрали Калькутту исходным пунктом ваших сухопутных путешествий? - спросил Гленарван.      - Да, сэр. Всю свою жизнь я лелеял мечту увидеть Индию! И эта заветная мечта наконец осуществится! Я попаду на родину слонов и...      - Значит, господин Паганель, вы были бы огорчены, попав не в Индию, а в какую-нибудь иную страну?      - Я был бы очень огорчен, сэр, у меня есть рекомендательные письма к лорду Соммерсету, генерал-губернатору Индии, и поручение Географического общества, которое необходимо выполнить.      - А! Вам дано поручение?      - Да, мне поручено осуществить полезное и важное путешествие, план которого разработал мой ученый друг и коллега, господин Вивьен де Сен-Мартен. Согласно этому плану мне надлежит направиться по следам братьев Шлагинвайт, полковника Воу, Вебба, Ходжона, миссионеров Хука и Габэ, Муркрофта, Жюля Реми и ряда других знаменитых путешественников. Я хочу добиться того, что, к несчастью, не удалось осуществить в тысяча восемьсот сорок шестом году миссионеру Крику, одним словом, я хочу обследовать течение реки Яру-Дзангбо-Чу, которая, огибая с севера Гималайские горы, на протяжении тысячи пятисот километров орошает Тибет, хочу выяснить в конце концов, не впадает ли эта река на северо-востоке Ассама в Брамапутру. Путешественнику, который разрешит эту важнейшую географическую задачу, несомненно, обеспечена золотая медаль.      Паганель был великолепен. Он говорил с неподражаемым воодушевлением, он парил на быстрых крыльях фантазии, и остановить его было так же трудно, как перегородить плотиной течение Рейна у Шарузских порогов.      - Господин Жак Паганель, - сказал Гленарван, когда знаменитый ученый на минуту умолк. - Несомненно, это прекрасное путешествие, и наука будет вам за него очень признательна. Но я не хочу держать вас в заблуждении, и на некоторое время вам все же придется отказаться от удовольствия побывать в Индии.      - Отказаться? Почему?      - Да потому, что вы плывете в сторону, противоположную Индийскому полуострову.      - Как! Капитан Бертон...      - Я не капитан Бертон, - отозвался Джон Манглс.      - Но "Шотландия"...      - Это судно не "Шотландия"!      Изумление Паганеля не поддавалось описанию. Он посмотрел поочередно то на лорда Гленарвана, сохранявшего полную серьезность, то на леди Элен и Мери Грант, лица которых выражали огорчение и сочувствие, то на улыбавшегося Джона Манглса, на невозмутимого майора. Затем, пожав плечами, он опустил очки со лба на переносицу и воскликнул:      - Что за шутка!      Но в этот момент глаза его остановились на штурвале, он прочел надпись: "ДУНКАН. ГЛАЗГО".      - "Дункан!" "Дункан"! - крикнул Паганель в отчаянии, а затем, стремглав сбежав с лестницы, устремился в свою каюту.      Как только незадачливый ученый исчез, никто на яхте, кроме майора, не в силах был удержаться от смеха; хохотали и матросы. Ехать в противоположном направлении по железной дороге, вместо поезда, идущего в Эдинбург, сесть на поезд в Думбартон, еще куда ни шло, но перепутать суда и плыть в Чили, когда стремишься в Индию, - это уж верх рассеянности!      - Впрочем, такой случай с Жаком Паганелем меня не удивляет, - заметил лорд Гленарван. - Он славится подобными злоключениями. Однажды он опубликовал прекрасную карту Америки, куда умудрился вклинить Японию. Но это не мешает ему все же быть выдающимся ученым и одним из лучших географов Франции.      - Но что же мы будем делать с этим беднягой? - спросила леди Элен. - Не можем же мы везти его в Патагонику!      - А почему бы и нет? - спокойно сказал Мак-Наббс. - Мы не ответственны за его рассеянность. Предположите, что он сел бы не на тот поезд. Ведь не переменили бы из-за него маршрут?      - Но он сошел бы на ближайшей станции, - возразила леди Элен.      - Ну что ж, это он может сделать и теперь, если пожелает. Сойдет на первой же стоянке, - заметил Гленарван.      В это время Паганель, удостоверившись, что багаж его находится на "Дункане", удрученный и пристыженный, снова поднялся на палубу. Он продолжал твердить злополучное слово: "Дункан!", "Дункан!", не находя иных слов в своем лексиконе. Он ходил взад и вперед, осматривая оснастку яхты, вопрошая взглядом безмолвный горизонт открытого моря. Наконец он подошел к лорду Гленарвану.      - А куда идет "Дункан"? - спросил он.      - В Америку, господин Паганель.      - А точнее?      - В Консепсьон.      - В Чили! В Чили! - воскликнул злополучный ученый. - А моя экспедиция в Индию! Что скажет господин Катрфак, президент Центральной комиссии? А господин Авозак! А господин Кортамбер! А господин Вивьен де Сен-Мартен! Как я снова появлюсь на заседании Географического общества!      - Не отчаивайтесь, господин Паганель, - стал успокаивать его Гленарван, - все устроится, вы потеряете только сравнительно небольшой промежуток времени, а река Яру-Дзангбо-Чу никуда не утечет из Тибетских гор. Скоро мы остановимся у острова Мадейра, и там вы сядете на судно, возвращающееся в Европу.      - Благодарю вас, сэр. Видно, придется примириться с этим. Но подумайте, какое удивительное приключение! Только со мной могло случиться нечто подобное. А моя каюта на "Шотландии"!..      - Ну о "Шотландии" вам лучше пока забыть.      - Но мне кажется, - снова начал Паганель, еще раз оглядывая судно, - "Дункан", видимо, увеселительная яхта?      - Да, сэр, - отозвался Джон Манглс, - и принадлежит она его сиятельству лорду Гленарвану...      - ...который просит вас широко воспользоваться его гостеприимством, - докончил Гленарван.      - Бесконечно благодарен вам, сэр, - ответил Паганель. - Право, я глубоко тронут вашей любезностью. Но позвольте мне внести следующее предложение: Индия - чудесная страна, неисчерпаемый источник всевозможных волшебных сюрпризов, неожиданностей для путешественников, несомненно, дамы не бывали в этой стране... И стоит рулевому только повернуть руль, как "Дункан" так же свободно поплывет в Калькутту, как и в Консепсьон, а поскольку вы совершаете путешествие...      Но Гленарван отрицательно покачал головой, и Паганель умолк.      - Господин Паганель, - сказала леди Элен, - если бы дело шло об увеселительном путешествии, то я, не задумываясь, ответила бы вам: "Едемте в Индию", и лорд Гленарван не стал бы возражать. Но "Дункан" плывет в Патагонию, чтобы привезти оттуда на родину людей, потерпевших там крушение, и не может отказаться от такой гуманной цели.      Через несколько минут французский путешественник был уже в курсе дела. С волнением выслушал он историю о чудесной находке, историю капитана Гранта и о великодушном предложении Элен.      - Сударыня, - сказал он, - позвольте мне выразить безграничное восхищение вашим поступком. Пусть яхта продолжает свой путь! Я чувствовал бы угрызения совести, если бы задержал ее хоть на день!      - Не хотите ли вы присоединиться к нашей экспедиции? - спросила леди Элен.      - Это невозможно, сударыня, я обязан выполнить возложенное на меня поручение и сойду на первой же стоянке.      - То есть на острове Мадейра, - заметил Джон Манглс.      - Пусть на острове Мадейра. Оттуда всего сто восемьдесят лье до Лиссабона, и я подожду какого-нибудь попутного судна.      - Отлично, господин Паганель, - сказал Гленарван, - все будет сделано согласно вашему желанию. Что же касается меня, я счастлив, что могу на эти несколько дней предложить вам быть моим гостем на этой яхте. Будем надеяться, что вы не слишком соскучитесь в нашем обществе!      - О сэр, - воскликнул ученый, - хорошо, что я так удачно ошибся. Однако положение человека, намеревающегося плыть в Индию, а плывущего в Америку, нельзя не назвать смешным.      Как ни печально, но Паганелю пришлось примириться с отсрочкой, предотвратить которую он был не в силах. Он оказался очень милым, веселым, конечно рассеянным человеком и очаровал дам своим неизменно хорошим настроением. К концу первого дня Паганель подружился со всеми. Он попросил, чтобы ему показали знаменитый документ, и долго, внимательно и кропотливо изучал его, вникая во все мелочи. Никакого иного истолкования документа он не допускал. Он отнесся с живым участием к Мери Грант и ее брату и старался внушить им твердую надежду на встречу с отцом. Его непоколебимая уверенность в успехе экспедиции "Дункана" вызвала улыбку на устах молодой девушки. Конечно, не будь у него определенной цели, он, несомненно, отправился бы на поиски капитана Гранта.      А когда Паганель узнал, что леди Элен - дочь известного путешественника Вильяма Туффнеля, то разразился восторженными восклицаниями. Он знавал ее отца. Какой это был отважный ученый! Сколькими письмами обменялись они, когда Вильям Туффнель был членом-корреспондентом Парижского географического общества! И это он, он, Паганель, вместе с господином Мальт-Брюном предложил Туффнеля в члены общества!.. Какая встреча! Какое удовольствие путешествовать вместе с дочерью Вильяма Туффнеля!      В заключение географ попросил у леди Элен разрешения поцеловать ее. Поцелуй был разрешен, хотя возможно, что это было немного "неприлично".

    8. ОДНИМ ХОРОШИМ ЧЕЛОВЕКОМ БОЛЬШЕ НА "ДУНКАНЕ"

     Между тем яхта, пользуясь попутным течением у берегов Северной Африки, быстро приближалась к экватору. 30 августа показался остров Мадейра. Гленарван, верный обещанию, предложил бросить якорь и высадить ученого на берег.      - Мой дорогой лорд, - сказал Паганель, - я буду откровенен с вами. Скажите, намеревались вы до встречи со мной сделать остановку у Мадейры?      - Нет, - ответил Гленарван.      - Тогда разрешите мне использовать мою злосчастную рассеянность. Остров Мадейра слишком хорошо известен. Он не представляет больше никакого интереса для географа. О нем все уже сказано, все написано; к тому же когда-то знаменитое местное виноделие ныне пришло в полный упадок. Подумайте: на Мадейре больше не осталось виноградников! В тысяча восемьсот тринадцатом году там производилось двадцать тысяч пип [пипа - 50 гектолитров] вина, в тысяча восемьсот сорок пятом году уже две тысячи шестьсот шестьдесят девять пип, а в настоящее время не производится даже пятисот пип. Прискорбное явление! Итак, если вы не возражаете, то ссадите меня у Канарских островов...      - Сделаем остановку у Канарских островов, - ответил Гленарван, - они тоже лежат на нашем пути.      - Я это знаю, дорогой лорд. Канарские острова, состоящие из трех групп, представляют большой интерес для обследования, не говоря уже о Тенерифском пике, который мне всегда хотелось увидеть. Это редкий случай. Я воспользуюсь им и в ожидании судна, которое доставит меня в Европу, поднимусь на эту знаменитую гору.      - Как вам будет угодно, дорогой Паганель, - невольно улыбаясь, ответил Гленарван.      Он вправе был улыбаться.      Канарские острова находятся недалеко от Мадейры, всего в двухстах пятидесяти милях, - расстояние ничтожное для такой быстроходной яхты, как "Дункан".      31 августа в два часа дня Джон Манглс и Паганель прогуливались по палубе. Француз забрасывал собеседника вопросами относительно Чили.      - Господин Паганель! - вдруг прервал его капитан, указывая на какую-то точку на юге горизонта.      - Что, дорогой капитан? - отозвался ученый.      - Поглядите в ту сторону. Вы ничего не видите?      - Ничего.      - Вы смотрите не туда. Глядите не на горизонт, а выше, на облака.      - На облака? Ничего не вижу.      - Ну а теперь взгляните на конец бушприта.      - Ничего не вижу.      - Вы не хотите видеть! Хотя мы находимся в сорока милях от Тенерифского пика, его остроконечная вершина ясно вырисовывается на горизонте.      Хотел Паганель видеть или он того не хотел, но спустя некоторое время ему, чтобы не прослыть слепцом, пришлось согласиться с Джоном Манглсом.      - Ну наконец-то вы увидели, - сказал капитан.      - Да, да, вижу совершенно ясно. Как! Это и есть прославленный Тенерифский пик? - пренебрежительно сказал географ.      - Он самый.      - А мне кажется, будто это не очень высокая гора.      - Однако она возвышается на одиннадцать тысяч футов над уровнем моря.      - Но Монблан куда выше!      - Возможно, но когда вам придется взбираться на нее, то она покажется вам очень и очень высокой!      - Взбираться? Взбираться на Тенерифский пик? К чему это, дорогой капитан, после Гумбольдта и Бонплана? Гениальный Гумбольдт поднялся на эту гору и так подробно описал ее, что тут уж ничего не прибавишь. Он отметил пять зон: зону виноградников, зону лавров, зону сосен, зону альпийских вересков и, наконец, бесплодную зону. Гумбольдт добрался до наивысшей точки Тенерифского пика, где некуда было даже сесть. С вершины горы перед его взором расстилалось пространство, равное четверти всей Испании. Затем он спустился в жерло вулкана до самого дна этого потухшего кратера. Спрашивается: что остается мне делать на этой горе после такого великого человека?      - Действительно, после него вам новых открытий не сделать, - согласился Джон Манглс. - А жаль, вам будет очень скучно в Тенерифском порту в ожидании прихода судна. Там рассчитывать на какие-либо развлечения нечего.      - Конечно, рассчитывать придется только на самого себя, - смеясь, ответил Паганель. - Но скажите, дорогой Манглс, разве на островах Зеленого Мыса нет удобных стоянок?      - Конечно, есть. В Вила-Прая очень легко сесть на пароход, идущий обратно в Европу.      - А кроме того, имеется еще одно преимущество, - заметил Паганель, - острова Зеленого Мыса расположены вблизи Сенегала, где я встречу соотечественников. Я знаю, эту группу островов считают малоинтересной, пустынной, да и климат там нездоровый. Но для географа все представляет интерес. Уметь видеть - это наука. Есть люди, которые не умеют видеть, - путешествуя, они обогащаются свежими впечатлениями не больше, чем улитки. Но, поверьте мне, я не принадлежу к их числу.      - Как вам будет угодно, господин Паганель, - ответил Джон Манглс. - Я уверен, что ваше пребывание на островах Зеленого Мыса обогатит географическую науку. Мы все равно должны остановиться там, чтобы запастись углем, и вы нас нисколько не задержите.      Сказав это, капитан взял курс к западным берегам Канарских островов. Знаменитый Тенерифский пик остался за кормой "Дункана", и, продолжая идти таким же быстрым ходом, яхта пересекла 2 сентября в пять часов утра тропик Рака. Погода изменилась. Воздух сделался тяжелым и влажным, каким всегда бывает в период дождей. Испанцы именуют этот период "временем луж". Время очень тягостное для путешественников, но полезное для жителей африканских островов, страдающих от недостатка лесов, а потому и влаги. Бурное море не позволяло пассажирам находиться на палубе, но беседы в кают-компании не стали менее оживленными.      3 сентября Паганель начал укладывать свои вещи, готовясь к высадке на берег. "Дункан" уже лавировал между островами Зеленого Мыса. Яхта прошла мимо острова Сель, бесплодного и унылого, словно песчаная могила, прошла вдоль обширных коралловых рифов, оставила в стороне остров Сен-Жак, перерезанный с севера на юг цепью базальтовых гор, оканчивающейся двумя унылыми вершинами, вошла в бухту Вилла-Прая и стала на якорь в виду города. Погода была ужасная, бушевал прибой, несмотря на то что бухта защищена от морских ветров. Дождь лил как из ведра, и сквозь потоки едва можно было различить город, который расположен на обширной равнине, род террасы, напоминавшей по своей форме земляную приподнятую площадку, упиравшуюся в отроги горного кряжа вулканического происхождения, вышиной в триста футов. Вид острова сквозь частую завесу дождя был удручающе унылый.      Леди Гленарван не удалось осуществить свое намерение побывать в городе. Погрузка угля протекала с большими затруднениями. Таким образом, пассажиры "Дункана" оказались словно под домашним арестом. В то время как море и небо в необозримом хаосе смешивали воды свои, пассажирам не оставалось ничего иного, как сидеть в кают-компании. Естественно, что больше всего говорили о погоде. Каждый высказывал свое мнение, кроме майора, который с подобным же равнодушием взирал бы и на всемирный потоп.      Паганель ходил взад и вперед, покачивая головой.      - Словно нарочно такая погода, - повторял он.      - Да, стихия вооружилась против нас, - соглашался с ним Гленарван.      - А я все же восторжествую над ней.      - Не можете же вы пренебречь таким ливнем, - заметила леди Элен.      - Я лично, сударыня, никакого ливня не боюсь, но опасаюсь только за свой багаж и инструменты: ведь все погибнет.      - Опасен лишь момент высадки, - заметил Гленарван, - но как только вы попадете в Вилла-Прая, то там вы устроитесь неплохо. Правда, несколько грязновато, по соседству с обезьянами, свиньями, что вряд ли приятно, но путешественник не должен быть слишком взыскателен. К тому же можно надеяться, что месяцев через семь-восемь вам удастся отплыть в Европу.      - Через семь-восемь месяцев! - воскликнул Паганель.      - Да, не ранее, ведь в период дождей суда редко заходят на острова Зеленого Мыса. Но вы можете с пользой провести время. Этот архипелаг еще мало изучен как в области топографии местности, так и климатологии, и этнографии, и гипсометрии [измерение рельефа местности]. Здесь есть над чем поработать.      - Вы сможете заняться обследованием рек, - заметила леди Элен.      - Здесь нет рек, сударыня, - ответил Паганель.      - Ну займитесь речками.      - Их также нет.      - Тогда какими-нибудь потоками, ручьями...      - Их тоже не существует.      - В таком случае, вам придется обратить внимание на леса, - промолвил майор.      - Для того чтобы был лес, необходимы деревья, а деревьев тут нет.      - Приятный край, нечего сказать! - отозвался майор.      - Утешьтесь, дорогой Паганель, - сказал Гленарван, - вам все же остаются горы.      - О сэр! Горы здесь невысоки и неинтересны. К тому же они давно исследованы.      - Исследованы? - удивился Гленарван.      - Да. Мне, как всегда, не везет. Если на Канарских островах меня опередил Гумбольдт, то здесь меня опередил геолог Шарль Сен-Клер-Девиль.      - Неужели?      - Увы, это так! - жалобно ответил Паганель. - Этот ученый находился на борту французского корвета "Решительный", когда тот стоял у островов Зеленого Мыса. Он поднялся на самую интересную вершину архипелага - на вулкан острова Фогу. Так что же мне остается делать?      - Действительно, это прискорбно, - промолвила Элен. - Что же вы, господин Паганель, думаете предпринять?      Паганель несколько минут молчал.      - Право, вам надо было высадиться на Мадейре, хоть там уже нет вина, - заметил Гленарван.      Ученый секретарь Парижского географического общества продолжал молчать.      - Я подождал бы с высадкой, - заявил майор таким же тоном, каким сказал бы: "А я не стал бы ждать".      - Дорогой Гленарван, - прервал наконец молчание Паганель, - где вы намереваетесь сделать следующую остановку?      - О, не раньше чем в Консепсьоне.      - Черт возьми! Это меня чрезвычайно отдаляет от Индии!      - Нисколько: как только вы обогнете мыс Горн, "Дункан" начнет приближаться к Индии.      - Сомневаюсь.      - К тому же, - продолжал Гленарван серьезным тоном, - не все ли равно, попадете вы в Ост- или Вест-Индию?      - Как все равно?      - Если только не считать, что обитатели пампы в Патагонии такие же индейцы, как туземцы Пенджаба.      - А знаете, сэр, - воскликнул Паганель, - вот довод, который никогда не пришел бы мне в голову!      - А золотую медаль, дорогой Паганель, - продолжал Гленарван, - можно заслужить в любой стране. Всюду можно работать, производить изыскания, делать открытия: и в Кордильерах и в горах Тибета.      - Но мои исследования реки Яру-Дзангбо-Чу?      - Вздор, вы замените ее Рио-Колорадо. Эта большая река еще мало известна, и, судя по картам, географы довольно произвольно обозначили ее.      - Знаю, мой дорогой лорд. Бывают всевозможные ошибки. Я нисколько не сомневаюсь, что Географическое общество столь же охотно командировало бы меня в Патагонию, как и в Индию. Но эта мысль не пришла мне в голову.      - В результате вашей обычной рассеянности...      - А не отправиться ли вам вместе с нами, господин Паганель? - предложила ученому самым любезным тоном леди Элен.      - Сударыня! А моя командировка?      - Предупреждаю вас, что мы пройдем Магеллановым проливом, - объявил Гленарван.      - Сэр, вы искуситель!      - Добавлю, что мы побываем в порту Голода.      - Порт Голод! - воскликнул атакованный со всех сторон француз. - Порт, известный во всех географических летописях!      - Примите во внимание, господин Паганель, - продолжала Элен, - что ваше участие в экспедиции прославит Францию наравне с Шотландией.      - Конечно!      - Географ принесет пользу нашей экспедиции, а что может быть прекраснее, чем поставить науку на службу человечеству!      - Вот это хорошо сказано, сударыня.      - Поверьте мне: повинуйтесь, как это сделали мы, воле случая, или, вернее, воле провидения. Оно послало нам этот документ, мы двинулись в путь. Провидение привело вас на борт "Дункана", не покидайте же яхту.      - Сказать вам, друзья мои, что я думаю? - спросил Паганель. - Мне кажется, что всем вам очень хочется, чтобы я остался.      - Вам самому, Паганель, смертельно хочется остаться, - заявил Гленарван.      - Верно! - воскликнул ученый-географ. - Но я боялся быть навязчивым.

    9. ПРОЛИВ МАГЕЛЛАНА

     Все на яхте обрадовались, узнав о решении Паганеля. Юный Роберт с такой пылкостью бросился ему на шею, что почтенный секретарь Географического общества едва удержался на ногах.      - Бойкий мальчуган! - сказал Паганель. - Я обучу его географии.      А так как Джон Манглс решил сделать из Роберта моряка, Гленарван - человека мужественного, майор - хладнокровного, леди Элен - доброго и великодушного, а Мери Грант - благодарного таким учителям, то, очевидно, юному Гранту предстояло стать незаурядным человеком.      "Дункан", быстро закончив погрузку угля, покинул эти унылые места и, взяв курс на запад, попал в течение, проходившее близ берегов Бразилии, а 7 сентября при сильном северном ветре пересек экватор и вступил в Южное полушарие.      Итак, переход совершался благополучно. Все верили в успех экспедиции. Количество шансов найти капитана Гранта, казалось, с каждым днем возрастало. Одним из наиболее уверенных в успехе экспедиции был капитан "Дункана". Объяснялось это главным образом его горячим желанием видеть мисс Мери спокойной и счастливой. Он сильно был увлечен молодой девушкой и столь неумело скрывал свои чувства, что все, кроме него и Мери Грант, заметили это. Что касается ученого-географа, тот был самым счастливым человеком во всем Южном полушарии. Он по целым дням изучал географические карты, разложенные на столе в кают-компании, что являлось причиной ежедневных стычек с мистером Олбинетом, которому он мешал накрывать на стол. В этих спорах все были на стороне Паганеля, за исключением майора, который относился к географии с присущим ему равнодушием, особенно в часы обеда. Кроме того, натолкнувшись среди судового груза на ящики с разнообразными книгами, принадлежавшими помощнику капитана, и заметив среди них несколько томиков на испанском языке, Паганель решил изучить язык Сервантеса. Этим языком никто на яхте не владел. Знание испанского языка должно было облегчить географу изучение чилийского побережья. Благодаря способностям полиглота Паганель надеялся свободно говорить на этом новом для него языке еще до времени прихода яхты в Консепсьон, а пока он с ожесточением изучал испанский язык и беспрестанно бормотал про себя какие-то непонятные слова.      В свободное время он умудрялся заниматься с Робертом, рассказывая ему историю материка, к которому так быстро приближался "Дункан".      10 сентября яхта находилась под 5ь37' широты и 37ь15' долготы. Гленарван узнал некую историческую подробность, которая, по-видимому, не была известна большинству даже более образованных людей. Паганель излагал им историю Америки, и, рассказывая о великих мореплавателях, по пути которых теперь следовал "Дункан", он воскресил образ Христофора Колумба, утверждая, будто великий генуэзец умер, так и не подозревая, что открыл Новый Свет.      Слушатели громко запротестовали, но Паганель настаивал на своем.      - Это вполне достоверно, - говорил он. - Я отнюдь не хочу умалять славы Колумба, но факт неоспорим. В конце пятнадцатого века помыслы людей были направлены к одной цели: облегчить сношения с Азией и западными путями выйти к востоку. Одним словом, стремились найти кратчайший путь в "страну пряностей". Вот какую задачу пытался разрешить Колумб. Он предпринял четыре путешествия, подходил к Америке у берегов острова Каймана, Гондураса, Москитного берега, Никарагуа, Верагуа, Коста-Рики и Панамы, но полагал, что эти земли принадлежат Японии и Китаю. Он умер, так и не заподозрив существования огромного материка, который, увы, даже не унаследовал его имени.      - Я готов поверить вам, дорогой Паганель, - отозвался Гленарван. - Тем не менее меня удивляет, и я прошу вас объяснить мне, какие мореплаватели приписали честь открытия Америки Колумбу?      - Его преемники: Охеда, который сопровождал его в путешествиях, Винсенте Пинсон, Америго Веспуччи, Мендоса, Бастидас, Кабраль, Солис, Бальбоа. Все они прошли вдоль восточных берегов Америки, отмечая на карте границы; триста шестьдесят лет тому назад их несло на юг то же самое течение, которое ныне несет и нас. Представьте себе, друзья мои, ведь мы пересекли экватор именно в том месте, где пересек его. Пинсон в последний год пятнадцатого века, а теперь мы приближаемся к восьмому градусу южной широты, под которым Пинсон пристал когда-то у берегов Бразилии. Годом позже португалец Кабраль спустился еще южнее, до порта Сегуро. Затем мореплаватель Веспуччи во время своей третьей экспедиции, в тысяча пятьсот втором году продвинулся еще южнее. В тысяча пятьсот восьмом году Винсенте Пинсон и Солис объединились для совместного исследования американских берегов, а в тысяча пятьсот четырнадцатом году Солис открыл устье реки Ла-Плата, где был растерзан туземцами, и честь первым обогнуть новый материк выпала на долю Магеллана. Этот великий мореплаватель в тысяча пятьсот девятнадцатом году проплыл с пятью судами вдоль берегов Патагонии, открыл порт Десеадо, порт Сан-Хулиан, где надолго задержался, открыл под пятьдесят вторым градусом широты пролив "Онз-Миль Вьерж", названный впоследствии его именем, и двадцать восьмого ноября тысяча пятьсот двадцатого года Магеллан вышел в Тихий океан. О! какой восторг он должен был испытать и как сильно забилось его сердце, когда он обнаружил на горизонте искрящееся под лучами солнца неизвестное море!      - Как бы мне хотелось быть на его месте! - воскликнул Роберт, воодушевленный словами географа.      - И мне бы тоже, мой мальчик, и я не пропустил бы подобного случая, родись я триста лет тому назад.      - Что было бы печально для нас, господин Паганель, - заметила леди Элен, - ибо вы не сидели бы сейчас с нами на палубе "Дункана" и мы не услышали бы того, что вы нам сейчас рассказали.      - Не я, так другой рассказал бы вам об этом, сударыня, и добавил бы, что западный берег Америки был исследован братьями Писарро. Эти отважные искатели приключений были великими основателями городов Куско, Кито, Лима, Сант-Яго, Вилья-Рика, Вальпараисо и Консепсьон, куда плывет "Дункан". Одновременно с открытиями братьев Писарро совпали открытия Магеллана, и очертания американских берегов, к большому удовлетворению ученых Старого Света, были занесены на карту.      - А я стремился бы еще к новым открытиям, - заявил Роберт.      - А зачем? - спросила Мери, глядя на юного брата, увлеченного рассказом Паганеля.      - В самом деле, мой мальчик, зачем? - с ободряющей улыбкой спросил лорд Гленарван.      - А затем, что мне интересно узнать, не скрывается ли еще что-либо за Магеллановым проливом.      - Браво, друг мой! - воскликнул Паганель. - И я попытался бы узнать, простирается ли материк до Южного полюса или там открытое море, как предполагал ваш соотечественник Дрейк. Не сомневаюсь, что если бы Роберт Грант и Жак Паганель жили в семнадцатом веке, то они отправились бы вслед за двумя очень любознательными голландцами Схоутеном и Лемером, стремясь, как они, отгадать эту географическую загадку.      - Это были ученые? - спросила леди Элен.      - Нет, просто отважные купцы, которых мало интересовала научная сторона открытий. В ту пору существовала голландская Ост-Индская компания, которой принадлежало исключительное право провозить товары через Магелланов пролив. А так как в то время, кроме этого пролива, иного пути в Азию не знали, то привилегия Ост-Индской компании являлась захватнической. Несколько купцов решили бороться с этой монополией, пытаясь открыть другой пролив. К числу таковых Принадлежал некий Исаак Лемер, человек умный и образованный. Он снарядил на свои средства экспедицию, которую возглавили его племянник Яков Лемер и Схоутен, опытный моряк, родом из Горно. Эти отважные мореплаватели пустились в путь в июне тысяча шестьсот пятнадцатого года, почти сто лет спустя после Магеллана. Они открыли новый пролив между островом Эстадос и Огненной Землей, названный проливом Лемера, а двенадцатого февраля тысяча шестьсот шестнадцатого года они обогнули прославленный мыс Горн, который с большим основанием, чем его собрат, мыс Доброй Надежды, имел бы право называться мысом Бурь.      - Как бы я хотел быть там! - воскликнул Роберт.      - Да, ты прав, мой мальчик, ибо это подлинная радость! - воодушевленно воскликнул Паганель. - Существует ли большее удовлетворение, большее счастье, чем то, которое испытывает мореплаватель, наносящий на судовую карту свои открытия. Перед его глазами возникают новые земли, остров за островом, мыс за мысом, они словно всплывают из недр морских! Сначала контуры этих земель смутны, изломаны, прерывисты: вот тут уединенный лагерь, а там - отдаленная бухта, а еще дальше - затерянный в безграничном просторе залив. Но постепенно открытия дополняют друг друга, линии уточняются, пробелы на картах уступают место штрихам, очертания бухт врезаются в сушу, мысы увенчивают исследованные берега, и вот, наконец, новый материк во всем своем великолепии с его озерами, его реками, его потоками, его горами, его долинами и его равнинами и деревнями, городами и столицами возникает на глобусе. Ах, друзья мои! открывать неведомые земли это - творить, это - переживать волнения и неожиданности! Но ныне этот источник почти исчерпан: все известно, все исследовано, все новые берега и материки занесены на карту, и нам, теперешним географам, больше нечего делать.      - Нет, дорогой Паганель, есть что делать, - возразил Гленарван.      - Что же?      - То, что делаем мы!      А яхта тем временем неслась с поразительной быстротой по пути Веспуччи и Магеллана. 15 сентября она пересекла тропик Козерога и взяла курс к знаменитому проливу. Порой едва приметной полосой на горизонте обрисовывались низкие берега Патагонии, но отстояли они дальше чем на десять миль от яхты, и, глядя сквозь знаменитую подзорную трубу, Паганель получал о них лишь смутное представление.      25 сентября "Дункан" был уже у пролива Магеллана и плавно вошел в него. Этим путем обычно плывут торговые суда, направляющиеся в Тихий океан. Длина Магелланова пролива составляет всего лишь триста семьдесят шесть миль. Он настолько глубок, что по нему могут проходить, даже вблизи берегов, суда большого тоннажа, его дно удобно для якорных стоянок. По берегам много источников пресной воды, множество доступных и безопасных гаваней - словом, преимуществ, которых нет ни в проливе Лемера, ни у грозного скалистого мыса Горн, где непрестанно свирепствуют ураганы и штормы.      В первые часы плавания по Магелланову проливу, на протяжении приблизительно шестидесяти - восьмидесяти миль до мыса Грегори, берега отлоги и песчаны. Жак Паганель боялся проглядеть хоть единый прибрежный уголок, хоть единую деталь пролива. Плыть предстояло около тридцати шести часов, а панорама берегов, залитых сверкающим южным солнцем, несомненно, заслуживала напряженного и восторженного созерцания. Вдоль северных берегов не видно было никаких жителей, только несколько туземцев бродило по обнаженным скалам Огненной Земли.      Паганель роптал на то, что ему не пришлось увидеть ни одного патагонца; его это сердило, а спутников забавляло.      - Патагония без патагонцев - это не Патагония, - раздраженно повторял он.      - Потерпите, мой почтенный географ, скоро мы увидим патагонцев, - утешал его Гленарван.      - Я не уверен в этом.      - Но ведь они существуют, - заметила леди Элен.      - Сильно сомневаюсь в этом, сударыня, поскольку не вижу ни одного.      - Но ведь название "патагонцы", что по-испански значит "большеногие", дано было не каким-то воображаемым созданиям.      - О! название ровно ничего не значит! - воскликнул Паганель, любивший спорить и потому упрямо стоявший на своем. - Кроме того, вообще неизвестно, как их называют.      - Неужели! - воскликнул Гленарван. - А вы знали об этом, майор?      - Нет, - ответил Мак-Наббс, - и я не заплатил бы ни одного шотландского фунта стерлингов за то, чтобы узнать это.      - И тем не менее узнайте это, равнодушный вы человек! - заявил Паганель. - Магеллан назвал туземцев "патагонцами", это верно, но огнеземельцы называют их "тиременеи", чилийцы - "каукалу", колонисты Кормена - "теуэльче", арауканцы - "уильче". У Бугенвиля они известны под именем "чайхи", а сами себя они зовут общим именем "ипокен". Так вот, я спрашиваю вас, как следует называть их и может ли вообще существовать на свете такой народ, который имеет столько имен?      - Вот так довод! - воскликнула Элен.      - Допустим этот довод, - сказал Гленарван, - но, надеюсь, наш друг Паганель признает, что если существует сомнение относительно того, как называть патагонцев, то относительно их роста все одинакового мнения?      - Никогда не соглашусь с этой чудовищной нелепостью! - воскликнул Паганель.      - Они огромного роста, - настаивал Гленарван.      - Не знаю.      - Они малорослые? - спросила леди Элен.      - И этого никто не может утверждать.      - Ну тогда среднего роста? - проговорил Мак-Наббс, желая всех примирить.      - Не знаю.      - Ну это уж чересчур! - воскликнул Гленарван. - Путешественники, которые их видели...      - Путешественники, которые их видели, - перебил его Паганель, - противоречат друг другу. Магеллан утверждал, будто его голова едва достигала им до пояса...      - Ну вот видите!      - Да, но Дрейк утверждает, что англичане выше самого высокого патагонца.      - Ну насчет англичан я сомневаюсь, - презрительно заметил майор. - Вот если бы он сравнил их с шотландцами!      - Кевендиш говорит, что патагонцы крепкие, рослые люди, - продолжал Паганель. - Гаукинс утверждает, будто они великаны, Лемер и Схоутен сообщают, что они одиннадцати футов ростом.      - Прекрасно! Свидетельство этих людей заслуживает доверия, - заметил Гленарван.      - Да, но такого же доверия заслуживают Вуд, Нарборо и Фалькнер, а по их словам, патагонцы - люди среднего роста. Правда, Байрон, Ла Жироде, Бугенвиль, Уэллс и Картерс доказывают, что рост патагонцев в среднем равен шести футам шести дюймам, тогда как господин д'Орбиньи, ученый, лучше всех знающий эту страну, утверждает, что их средний рост пять футов четыре дюйма.      - Но где же тогда истина среди всех этих противоречий? - спросила леди Элен.      - Истина заключается в следующем, - ответил Паганель, - у патагонцев ноги короткие, а туловище длинное. В шутку можно выразиться так: это люди шести футов роста, когда сидят, и пяти - когда стоят.      - Браво, милейший ученый! - воскликнул Гленарван. - Вот это хорошо сказано!      - Но только в том случае, если патагонцы существуют вообще, тогда это примиряет все разногласия, - продолжал Паганель. - А теперь, друзья мои, скажу вам в заключение, что Магелланов пролив великолепен даже без патагонцев.      В это время яхта огибала между двумя живописными берегами полуостров Брансуик. Среди деревьев мелькнули чилийский флаг и колокольня церкви. Пролив извивался теперь среди величественных гранитных массивов. Подножия гор скрывались в чаще огромных лесов, а вершины их, покрытые шапкой вечных снегов, окутаны были пеленой облаков. На юго-западе поднималась на шесть тысяч пятьсот футов вершина горы Тары.      После долгих сумерек наступила ночь. Дневной свет неприметно угасал, на землю легли мягкие тени. Небо покрылось яркими звездами, и созвездие Южного Креста указывало мореплавателям путь к Южному полюсу. Среди этой светящейся темноты, при сиянии звезд, заменявших в этих краях маяки цивилизованных стран, яхта смело продолжала путь, не бросая якоря ни в одной из удобных для стоянки бухт, которыми изобилует окрестное побережье. Часто реи яхты задевали ветви южных буков, склонявшихся к волнам, нередко винт взбивал воды в устьях больших рек, вспугивая диких гусей, уток, гаршнепов, чирков и все пернатое царство этих болотистых мест. Вскоре показались развалины и оползни, которым ночь придавала величественный вид, - то были печальные остатки некогда покинутой колонии, чья участь навсегда опровергает представление о том, что местность плодородна, а леса богаты дичью. "Дункан" проходил мимо порта Голода.      Здесь в 1581 году поселился испанец Сармиенто во главе четырехсот эмигрантов. Он основал город Сан-Фелиппе. Часть поселенцев погибла от свирепых морозов, голод прикончил тех, кого пощадила зима, и корсар Кевендиш, посетивший в 1587 году колонию, застал последнего из четырехсот несчастных эмигрантов умирающим от голода на развалинах города, просуществовавшего всего шесть лет, но, казалось, пережившего шесть столетий.      Яхта проплыла вдоль пустынных берегов. На рассвете она шла по узкому проливу перешейка, по берегам которого теснились буковые, ясеневые и березовые леса, из недр которых вздымались зеленеющие своды, высокие горы, увитые мощным диким терновником, с остроконечными пиками, среди которых выше всех вздымался обелиск Бугенвиля.      Яхта миновала устье бухты Сан-Николае, которую Бугенвиль назвал когда-то бухтой Французов. Вдали резвилось множество тюленей и, по-видимому, огромные киты, если судить по мощности выбрасываемых ими фонтанов воды, которые видны были на расстоянии четырех миль. Наконец "Дункан" обогнул мыс Фроуорд, еще покрытый последними снегами. На южном берегу пролива, на Огненной Земле, высилась на шесть футов гора Сармьенто - гигантское нагромождение скал, рассеченных грядой облаков, образующих как бы воздушный архипелаг.      Именно мысом Фроуорд заканчивается Американский материк, ибо мыс Горн всего лишь каменистый остров, затерянный среди океана под пятьдесят шестым градусом южной широты.      Между полуостровом Брансуик и островом Десоласьон пролив еще более суживается. Этот длинный остров распластался среди множества мелких островков, словно огромный кит, рухнувший на берег, усеянный валунами. Как не похожа эта столь искромсанная на куски граница Америки на вольные, четкие контуры Африки, Австралии и Индии! Какая космическая катастрофа так распылила этот огромный мыс, служащий водоразделом между двумя океанами?      А там, вместо плодородных берегов, протянулись оголенные, пустынные косогоры, изрезанные множеством узких проходов этого запутанного лабиринта.      "Дункан", не замедляя хода, безошибочно плыл этими прихотливыми извилинами, смешивая клубы дыма с хлопьями разодранного утесами тумана. Не останавливаясь, яхта прошла мимо нескольких испанских факторий, обосновавшихся на этих безлюдных берегах. У мыса Тамар пролив снова расширяется. "Дункан", усилив пары, обогнул крутые берега островов Нарборо и стал приближаться к южному побережью. Наконец через тридцать шесть часов после входа в пролив показалась вдали скала мыса Пилар, высившаяся над самым островом Десоласьон. Безбрежное водное пространство расстилалось перед форштевнем "Дункана", и Жак Паганель, приветствуя его восторженным жестом, был взволнован не менее, чем Магеллан в то мгновение, когда его корабль "Тринидад" накренился под легкими бризами Тихого океана.

    10. ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ

     Через неделю после того как яхта "Дункан" обогнула мыс Пилар, она на всех парах вошла в бухту Талькауано - великолепную гавань длиной в двенадцать и шириной в девять миль. Погода стояла дивная. Небо в этом краю с ноября по март - безоблачно, и вдоль берегов, защищенных Андами, неизменно дует южный ветер. Следуя приказанию Эдуарда Гленарвана, Джон Манглс вел яхту все время вблизи берегов архипелага Чилоэ и других бесчисленных обломков этой части Американского континента. Какие-нибудь остатки разбившегося судна, сломанные запасные реи, кусок дерева, обработанный человеческой рукой, могли навести "Дункан" на след крушения "Британии", но ничего не было заметно, и яхта, идя своим путем, бросила якорь в порту Талькауано спустя сорок два дня после того, как покинула темные воды залива Клайд.      Гленарван велел спустить шлюпку, сел в нее вместе с Паганелем, и вскоре они высадились на берегу у эстакады. Ученый-географ хотел применить на практике свои знания испанского языка, над изучением которого он столь добросовестно трудился, но, к его крайнему удивлению, туземцы не понимали его.      - Очевидно, у меня плохое произношение, - сказал он.      - Отправимся в таможню, - ответил Гленарван.      В таможне с помощью нескольких английских слов, сопровождаемых выразительными жестами, ему объяснили, что резиденция английского консула - город Консепсьон находится в часе езды. Гленарван тут же нашел двух резвых верховых лошадей, и вскоре он и Паганель въезжали в большой город, возникший благодаря предприимчивости Вальдивиа, этого мужественного сподвижника братьев Писарро.      Но в какой упадок пришел некогда великолепный город! Туземцы нередко подвергали его разграблению. Сгоревший в 1819 году, опустошенный, разоренный, со стенами, еще почерневшими от огня, испепелившего его, город насчитывал теперь едва восемь тысяч жителей. Его уже давно затмил соседний город - Талькауано. Никто не желал трудиться, улицы заросли травой, превратившись в просеки. Заглохла торговля, заглохла деловая жизнь, все замерло. С каждого балкона раздавались звуки мандолины, через опущенные жалюзи слышалось томное пение, и Консепсьон, некогда город мужей, превратился в деревню, населенную лишь женщинами и детьми.      Гленарван не проявил большого желания углубляться в причины этого упадка, хотя Паганель пытался затронуть этот вопрос. Не теряя ни минуты, он отправился к консулу ее британского величества Ж.-Р.Бентоку. Этот важный чиновник принял его очень учтиво и, узнав историю капитана Гранта, предложил навести справки по всему побережью.      На вопрос, известно ли ему что-либо о судьбе трехмачтового судна "Британия", потерпевшего крушение у тридцать седьмой параллели на чилийском или арауканском побережье, консул Бенток ответил отрицательно. Никаких сведений об этом не поступило ни к нему, ни к его товарищам, консулам других стран. Гленарвана, однако, не обескуражило это известие. Он вернулся в Талькауано и, не жалея ни хлопот, ни денег, разослал по всему побережью людей на поиски. Тщетно: самые подробные опросы прибрежного населения ни к чему не привели. Итак, "Британия" не оставила нигде следов своего пребывания.      Гленарван уведомил друзей о том, что предпринятые им розыски не дали никаких результатов. Мери Грант и ее брат не смогли скрыть горя. Через шесть дней после прибытия "Дункана" в Талькауано все пассажиры собрались на юте. Леди Элен пыталась утешить, - конечно, не словами (что могла она сказать!), а ласками, - детей капитана Гранта. Жак Паганель снова взялся за документ и с напряженным вниманием изучал его, словно стараясь вырвать у него неведомые тайны. Целый час он разглядывал документ, когда Гленарван вдруг спросил его:      - Паганель! Я полагаюсь на вашу проницательность. Не заблуждаемся ли мы относительно толкования документа? Быть может, дополненные нами слова неверны?      Паганель безмолвствовал: он размышлял.      - Быть может, мы ошибаемся относительно места катастрофы? - продолжал Гленарван. - Разве слово _Патагония_ не бросается в глаза даже самому непроницательному человеку?      Паганель продолжал молчать.      - Наконец, слово _индеец_ не говорит ли за то, что мы правы? - прибавил Гленарван.      - Несомненно, - отозвался Мак-Наббс.      - В таком случае, разве не ясно, что потерпевшие крушение, в ту минуту, когда писали эти строки, боялись попасть в плен к индейцам?      - Тут я прерву вас, дорогой Гленарван, - ответил наконец Паганель. - Если ваши первые выводы правильны, то во всяком случае последний кажется мне ошибочным.      - Что вы хотите этим сказать? - спросила Элен. Глаза всех присутствующих устремились на географа.      - По-моему, - многозначительно произнес Паганель, - капитан Грант в _настоящее время находится в плену у индейцев_, и добавлю, что на этот счет документ не оставляет никаких сомнений.      - Пожалуйста, разъясните это, господин Паганель, - попросила мисс Грант.      - Нет ничего легче, дорогая Мери: вместо того чтобы читать _станем пленниками_, читайте: _стали пленниками_, и все будет ясно.      - Но это невозможно! - воскликнул Гленарван.      - Невозможно? А почему, мой уважаемый друг? - спросил, улыбаясь, Паганель.      - Да потому, что бутылка могла быть брошена только в тот момент, когда судно разбивалось о скалы. Отсюда вывод: градусы широты и долготы, означенные в документе, совпадают с местом крушения.      - Нет, я с вами не согласен, - быстро возразил Паганель. - Почему не допустить, что индейцы увели потерпевших крушение в глубь материка и, возможно, что эти несчастные попытались уже оттуда с помощью бутылки указать место, где они находятся в плену.      - Но как они могли это сделать, дорогой Паганель? Для того чтобы бросить бутылку в море, необходимо находиться вблизи моря.      - Конечно, но за отсутствием моря можно находиться на берегу реки, впадающей в море.      Удивленное молчание встретило этот неожиданный, но не заключавший в себе ничего невероятного ответ. По заблестевшим глазам своих слушателей Паганель понял, что в сердце каждого вновь затеплилась надежда.      Первой прервала молчание Элен.      - Вот это мысль! - воскликнула она.      - И какая удачная мысль! - наивно добавил географ.      - В таком случае что же надо предпринять? - спросил Гленарван.      - Я полагаю, что надо начать с того места на Американском материке, где проходит тридцать седьмая параллель, затем следовать вдоль нее, не уклоняясь ни на полградуса, до того пункта, где параллель доходит до Атлантического океана. Таким образом, двигаясь по этому маршруту, нам, может быть, удастся найти потерпевших крушение на "Британии".      - Мало шансов, - заметил майор.      - Как ни мало на это шансов, но мы не имеем права ими пренебречь, - возразил Паганель. - Если мое предположение правильно и бутылка действительно попала в океан, плывя по течению одной из рек материка, то мы должны напасть на следы пленников. Посмотрите, друзья мои, на карту этой страны: я докажу вам с полной очевидностью, что я прав.      Говоря это, Паганель разложил на столе карту Чили и аргентинских провинций.      - Вот смотрите, - сказал он, - и следуйте за мной в этой прогулке по Американскому материку. Переберемся через узкую полосу Чили. Перевалим через Андские Кордильеры и спустимся в пампу. Сколько здесь рек, речек, горных потоков! Вот Рио-Негро, вот Рио-Колорадо, их притоки, пересекающие тридцать седьмую параллель, все они могли свободно унести бутылку с документом в море. Быть может, там, в становище индейцев, на берегу одной из малоизвестных рек, в ущельях горной цепи, находятся те, кого я вправе назвать нашими друзьями, и они ждут чудесного избавления. Можем ли мы обмануть их надежды? Разве вы не согласны со мной, что необходимо неуклонно придерживаться маршрута, который я сейчас провожу пальцем по карте? А если, вопреки моим ожиданиям, я и на этот раз ошибусь, то разве наш долг не повелевает нам продвигаться и дальше по тридцать седьмой параллели, и если понадобится, то совершить для их спасения даже кругосветное путешествие?      Эти слова, произнесенные Паганелем с благородным воодушевлением, произвели глубокое впечатление на слушателей. Все подошли к нему и жали ему руку.      - Да! Отец мой там! - воскликнул Роберт, пожирая глазами карту.      - И где бы он ни был, мы найдем его, мой мальчик, - ответил Гленарван. - Действительно, наш друг Паганель правильно толкует содержание документа, и надо, не колеблясь, следовать по намеченному им пути. Либо капитан Грант попал в плен к многочисленному племени индейцев, либо он во власти племени слабого. В последнем случае мы освободим его силой. А в первом случае мы, разузнав о положении капитана, возвратимся на восточное побережье, сядем на "Дункан", достигнем Буэнос-Айреса, и там майор Мак-Наббс организует такой сильный отряд, который справится со всеми индейцами аргентинских провинций.      - Правильно, правильно, сэр! - воскликнул Джон Манглс. - А я добавлю, что этот переход через материк совершится благополучно.      - Да, благополучно и никого не утомит, - подтвердил Паганель. - Множество людей уже совершили этот переход, не располагая нашими материальными возможностями и не имея перед собой той великой цели, которая воодушевляет нас! Разве некий Базилио Вильармо не прошел в тысяча семьсот восемьдесят втором году от Кармена [Кармен-де-Патагонес] до Кордильер? Разве в тысяча восемьсот шестом году чилиец, судья из провинции Консепсьон, дон Луис де ла Крус, выйдя из Антуко и перевалив через Андский хребет, не добрался через сорок дней до Буэнос-Айреса, следуя по тридцать седьмой параллели? Наконец, полковник Гарсиа, Алсид д'Орбиньи и мой почтенный коллега доктор Мартин де Мусси - разве не изъездили они вдоль и поперек этот край, совершая во имя науки то, что мы предполагаем совершить во имя человеколюбия!      - Господин Паганель! Господин Паганель! - воскликнула Мери Грант дрожащим от волнения голосом. - Как нам отблагодарить вас за то, что вы так самоотверженно подвергаете себя стольким опасностям!      - Опасностям? - воскликнул Паганель. - Кто произнес слово "опасность"?      - Не я! - отозвался Роберт.      Глаза мальчугана сверкали и взгляд был полон решимости.      - Опасности! - продолжал Паганель. - А разве существуют опасности? Здесь речь идет всего лишь о путешествии в триста пятьдесят лье - ведь мы будем все время двигаться по прямой линии; о путешествии под широтой, на которой в Северном полушарии расположены Испания, Сицилия, Греция, следовательно, о путешествии в идеальных климатических условиях, о путешествии, которое продлится самое большее месяц. Ведь это просто прогулка!      - Господин Паганель, - обратилась к нему леди Элен, - итак, вы думаете, что если потерпевшие крушение попали в руки индейцев, то те пощадили их жизнь?      - Несомненно, сударыня, ведь индейцы не людоеды. Отнюдь нет. Один мой соотечественник, мой знакомый по Географическому обществу, Гинар, провел три года в пампе в плену у индейцев. Он много страдал, с ним обращались жестоко, но в конце концов он вышел победителем из этого испытания. В этих краях европеец - существо полезное; индейцы знают ему цену и заботятся о нем, как о породистом животном.      - Итак, решено, - заявил Гленарван. - Отправляемся в путь, и немедленно. По какой дороге мы направимся?      - По легкой и приятной, - ответил Паганель. - Вначале кое-где по горам, затем по отлогому восточному склону Андского хребта и далее по гладкой равнине, поросшей ровной травой, местами песчаной: настоящий сад.      - Посмотрим по карте, - предложил майор.      - Извольте, дорогой Мак-Наббс. Отыщем на чилийском побережье между мысом Румена и бухтой Карнеро тот пункт, где тридцать седьмая параллель тянется вдоль Американского материка, отсюда двинемся в путь. Миновав столицу Араукании, мы горным проходом Антуко переваливаем через Кордильеры, вулкан останется в стороне, на юге. Затем, спустившись по отлогим склонам горы, перебравшись через Рио-Колорадо, мы двинемся через пампасы к озеру Салинас, к реке Гуамини, к Сьерра-Тапалькем. В этом месте проходят границы провинции Буэнос-Айрес, мы переходим их, поднимаемся на Сьерра-Тандиль и продолжаем наши поиски до мыса Медано на побережье Атлантического океана.      Намечая маршрут предстоящей экспедиции, Паганель ни разу не взглянул на лежавшую перед ним карту: он не нуждался в ней. В его изумительной памяти хранились все труды Фрезье, Молина, Гумбольдта, Мьерса, д'Орбиньи, и он безошибочно и не колеблясь выбирал наилучшее направление. Окончив этот географический перечень, Паганель добавил:      - Итак, друзья мои, путь наш ясен. В месяц мы закончим его и достигнем восточного побережья даже раньше "Дункана", если его случайно задержит в пути западный ветер.      - Стало быть, "Дункан" должен крейсировать между мысом Корриентес и мысом Сан-Антонио? - спросил Джон Манглс.      - Да.      - А кто, по-вашему, войдет в состав экспедиции? - спросил Гленарван.      - Состав экспедиции должен быть немногочисленный. Ведь нам важно разузнать, в каком положении капитан Грант, а не вступать в бой с индейцами. Мне кажется, что Гленарван - наш естественный руководитель, затем майор, который, конечно, никому своего места не уступит, и ваш покорный слуга, Жак Паганель...      - И я! - воскликнул юный Грант.      - Роберт! Роберт! - остановила его сестра.      - А почему нет? - отозвался Паганель. - Путешествия закаляют юношей. Итак, мы вчетвером и еще трое матросов с "Дункана"...      - Как, - спросил Джон Манглс Гленарвана, - вы считаете меня лишним в этой экспедиции?      - Дорогой Джон, мы оставляем на борту парохода наших пассажирок, то есть самое драгоценное для нас на свете. А кто лучше может позаботиться о них, чем преданный капитан "Дункана"!      - Значит, нам нельзя сопутствовать вам? - спросила леди Элен, и взор ее затуманился грустью.      - Дорогая Элен, - ответил Гленарван, - наше путешествие должно очень быстро закончиться, и разлука будет недолгой.      - Хорошо, - промолвила Элен. - Поезжайте, горячо желаю вам успеха!      - К тому же это даже не путешествие, - заявил Паганель.      - А что же это такое? - спросила Элен.      - Всего-навсего кратковременное отсутствие. Мы пройдем наш путь, как честные люди, делая как можно больше добра. Transire benefaciendo [идти, творя добро (лат.)] - это наш девиз.      Этими словами Паганель закончил спор, если только слово "спор" можно применить к обсуждению вопроса, по которому не было разногласий.      В этот же день начались приготовления к экспедиции. Решено было держать все в строжайшей тайне, чтобы не привлечь внимания индейцев.      Отъезд назначили на 14 октября. Когда речь зашла о том, кому из матросов отправиться с экспедицией, то все предложили свои услуги; Гленарвану оставалось только выбирать, и он, не желая никого из этих славных малых обидеть, решил бросить жребий. Так и сделали. Жребий выпал помощнику капитана Тому Остину, крепышу Вильсону и Мюльреди, который мог бы состязаться в боксе с самим Томом Сайерсом.      Гленарван проявил исключительную энергию в приготовлениях к отъезду. Он во что бы то ни стало хотел отправиться в назначенный срок и добился этого. Не менее энергично действовал и Джон Манглс. Он запасся углем и был готов выйти снова в море. Джон полагал прибыть к аргентинскому побережью раньше сухопутных путешественников. Отсюда возникло между Гленарваном и молодым капитаном настоящее соревнование, послужившее на пользу общему делу.      14 октября в назначенный час все были готовы. Перед отплытием все собрались в кают-компании. "Дункан" снимался с якоря, и лопасти винта уже пенили прозрачные воды бухты Талькауано. Гленарван, Паганель, Мак-Наббс, Роберт Грант, Том Остин, Вильсон и Мюльреди, вооруженные карабинами и револьверами Кольта, готовились покинуть яхту. Проводники и мулы уже ждали их у конца бревенчатого мола.      - Пора, - вымолвил наконец Гленарван.      - Отправляйтесь, мой Друг, - стараясь сдержать волнение, ответила Элен.      Гленарван прижал ее к груди. Роберт бросился на шею сестре.      - А теперь, дорогие друзья, - воскликнул Паганель, - крепко пожмем на прощанье друг другу руки и сохраним тепло этого пожатия до встречи на берегах Атлантического океана!      Паганель хотел, пожалуй, невозможного. Однако, прощаясь, некоторые обнимались столь горячо, что пожелание почтенного ученого могло и осуществиться.      Все поднялись на палубу, и семь членов экспедиции покинули "Дункан". Вскоре они высадились у набережной. Маневрировавшая в это время яхта подошла к ним ближе чем на полкабельтова [кабельтов - морская мера длины для небольших расстояний, равная 185,2 метра]      - Друзья, да поможет вам бог! - крикнула в последний раз Элен с юта.      - И он поможет, - ответил Жак Паганель, - ибо, поверьте, мы и сами будем друг другу помогать.      - Вперед! - скомандовал Джон Манглс механику.      - В путь! - как бы перекликаясь с капитаном, крикнул Гленарван.      И в ту секунду, когда всадники понеслись во весь дух по прибрежной дороге, на яхте заработал винт и она на всех парах поплыла в океан.

    11. ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ ЧИЛИ

     Гленарван включил в состав экспедиции четырех проводников-туземцев: трех мужчин и одного мальчика. Погонщик мулов был англичанин, проживший в этой стране более двадцати лет. Он отдавал своих мулов внаем путешественникам и сам нанимался к ним проводником через многочисленные перевалы Кордильер.      Перевалив горы, он передавал путешественников "бакеано" - аргентинскому проводнику, хорошо знавшему все дороги в пампе. Англичанин, несмотря на то что жил среди индейцев и мулатов много лет, не забыл родной язык и свободно объяснялся с путешественниками. Это облегчало положение Гленарвана, который легко мог отдавать всякого рода распоряжения, ибо испанского языка Жака Паганеля, несмотря на все его старания, пока никто не понимал.      При погонщике мулов ("катапасе" на чилийском наречии) состояло два подручных туземца-пеона и двенадцатилетний мальчуган. Пеоны погоняли мулов, нагруженных багажом экспедиции, а мальчик вел "мадрину" - малорослую кобылицу, которая, увешанная бубенчиками и колокольчиками, шла впереди, увлекая за собой десять мулов. На семи ехали путешественники, а на восьмом - катапас. Остальные два мула были нагружены съестными припасами и несколькими кусками материи, предназначенной завоевать благосклонность касиков [касик - вождь туземного племени] пампы. Пеоны обычно шли пешком. Этот переход через Южную Америку, казалось, должен был совершиться в наилучших условиях как в смысле быстроты, так и в смысле безопасности.      Перевалить через Андский хребет не так-то легко. Предпринять подобное путешествие можно только, имея в своем распоряжении выносливых мулов, из которых лучшие вывезены из Аргентины. У этих превосходных животных выработались свойства, какими их порода первоначально не обладала. Они неприхотливы к пище. Они пьют один раз в день, легко проходят сорок километров за восемь часов и покорно несут груз в четырнадцать арробов [арроб - местная мера веса, равная 11 килограммам].      На протяжении всего пути от океана до океана нет ни одного постоялого двора. Путешественники питаются сушеным мясом, рисом, приправленным перцем, и дичью, если удается подстрелить по пути. В горах пьют воду горных потоков, в равнине - воду ручьев, прибавляя несколько капель рома, хранящегося у каждого путешественника в бычьем роге "шифле". Впрочем, в тех горных краях следует воздерживаться от употребления спиртных напитков, ибо там нервная система у человека и без того находится в очень возбужденном состоянии. Что касается постельных принадлежностей, то они заключаются в местном седле - "рекадо". Это рекадо сделано из "пелионов" - бараньих шкур, дубленных с одной стороны и покрытых шерстью с другой, и укрепляется на муле широкими, богато вышитыми подпругами. Путешественник, завернувшийся ночью в эти теплые пелионы, может спокойно спать, не опасаясь никакой сырости.      Гленарван, будучи опытным путешественником и человеком, который умеет приноравливаться к местным обычаям, приобрел для себя и для своих спутников чилийские одежды. Паганель и Роберт, два ребенка - один побольше, другой поменьше, - пришли в восторг, когда просунули головы в чилийские пончо - широкий плащ с отверстием посредине, на ноги они натянули сапоги, сделанные из кожи задних ног жеребенка. Богато оседланные мулы, которых взнуздали арабскими мундштуками, их длинные кожаные переплетенные поводья, служившие одновременно бичом, идущая впереди кобылица, убранная металлическими украшениями, и двойные холщовые, ярких красок, мешки, "альфорхасы", с запасом съестных припасов, - как пышно все это выглядело! Пока рассеянный Паганель садился на разубранного мула, тот чуть-чуть не лягнул его. Усевшись наконец в седло, с неразлучной подзорной трубой через плечо, укрепившись ногами в стременах, он всецело положился на опытность мула, и ему не пришлось в этом раскаяться. Что касается Роберта, то тот сразу же проявил себя великолепным всадником.      Двинулись в путь. Погода стояла чудесная. Небо было безоблачно, с моря дул свежий ветер, смягчая зной. Маленький отряд быстро продвигался по извилистым берегам бухты Талькауано, стремясь выйти в тридцати милях к югу на тридцать седьмую параллель. Весь день ехали быстро, пробираясь сквозь камыши пересохших болот; ехали почти молча: слишком живы были в памяти минуты расставания с оставшимися на яхте. Еще виднелся дым "Дункана", исчезавшего за горизонтом. Говорил лишь Паганель: прилежный географ задавал сам себе вопросы по-испански и сам же отвечал на том же языке.      Главный проводник - катапас оказался довольно молчаливым; его профессия не располагала к болтовне. Он почти не говорил со своими пеонами, - впрочем, те прекрасно знали свое дело. Если какой-нибудь из мулов останавливался, то они подгоняли его гортанным окриком, если окрик не помогал, то метко брошенный камень преодолевал упрямство животного. Если вдруг ослабевала подпруга или сваливалась уздечка, то пеон сбрасывал с себя плащ, покрывал им голову мула, все налаживал, и животное снова продолжало путь.      Погонщики мулов обычно начинают дневной переход тотчас же после завтрака, в восемь часов утра, и делают привал на ночлег в четыре часа пополудни. Гленарван следовал этому обычаю. И вот, когда катапас подал сигнал остановиться, путешественники, ехавшие у пенистых волн океана, приближались как раз к городу Арауко, расположенному в самой южной части бухты. Отсюда до бухты Карнеро, где начинается тридцать седьмая параллель, надо было проехать к западу еще миль двадцать. Поскольку вся эта часть побережья уже была обследована посланными Гленарвана и следов кораблекрушения нигде не было обнаружено, то повторные обследования были бы излишними, и решено было, что город Арауко явится отправным пунктом экспедиции. Отсюда, никуда не отклоняясь, следовало держать путь прямо на восток.      Маленький отряд, войдя в город, расположился на ночлег во дворе харчевни, ибо в помещении было слишком мало удобств.      Арауко - столица Араукании, государства, имеющего в длину сто пятьдесят лье, а в ширину тридцать. Населяют Арауканию молуче, эти первородные сыны чилийской расы, воспетой поэтом Эрсилья, - гордое и сильное племя, единственное из американских племен, которое никогда не подпадало под иноземное владычество. Если город Арауко был когда-то подчинен испанцам, то население Араукании оставалось всегда независимым. Оно некогда так же сопротивлялось угнетателям, как ныне сопротивляется захватническим попыткам Чили, и его государственный флаг - белая звезда на лазурном фоне - гордо реет на укрепленном холме, защищающем столицу.      Пока готовили ужин, Гленарван, Паганель и катапас прогуливались по городу между домами, крытыми соломенными крышами. В Арауко, кроме церкви и развалин францисканского монастыря, не было ничего достопримечательного. Гленарван попытался получить какие-либо сведения о "Британии", но безуспешно. Паганель приходил в отчаяние, ибо никто из местных жителей не понимал его. Но так как их родной язык был арауканский как здесь, так до самого Магелланова пролива, то Паганелю его испанский язык мог пригодиться не более чем древнееврейский. Поэтому географ использовал зрение больше, чем слух. Разглядывая различные типы молуче, он как ученый испытывал истинное наслаждение. Мужчины были рослые, с плоскими лицами медно-красного цвета, безбородые - у них было в обычае выщипывать себе бороду. С настороженным взглядом, большеголовые, с жесткой гривой черных волос, они проводили время в постыдной праздности, свойственной воинам, не знающим, чем заняться в мирное время. Женщины, жалкие, но выносливые, выполняли всю тяжелую работу по домашнему хозяйству: чистили лошадей скребницей, начищали оружие, пахали, охотились за дичью для своих повелителей-мужчин и находили еще время выделывать пончо - национальные плащи бирюзового цвета, причем каждое пончо требовало двух лет работы и стоило не менее ста долларов. В общем, молуче - народ малоинтересный и довольно диких нравов. Им свойственны почти все человеческие пороки, но есть у них добродетель - любовь к независимости.      - Настоящие спартанцы! - повторял Паганель, вернувшись с прогулки и сидя за ужином.      Конечно, почтенный ученый преувеличивал, но еще более удивил он своих собеседников, когда заявил, что его сердце француза сильно билось во время прогулки по городу Арауко. Когда майор спросил, что же вызвало столь внезапное "сердцебиение", то Паганель ответил, что это волнение вполне понятно, ибо некогда один из его соотечественников занимал престол Араукании. Майор попросил географа назвать имя этого монарха. Жак Паганель с гордостью назвал господина де Тонен, экс-адвоката из Периге, милейшего человека, обладателя, пожалуй, несколько уж слишком пышной бороды, претерпевшего в Араукании то, что развенчанные короли охотно называют "неблагодарностью подданных". Заметив, что майор улыбнулся, представив себе адвоката в роли развенчанного короля, Паганель очень серьезно заявил, что легче адвокату стать справедливым королем, чем королю справедливым адвокатом. Эти слова вызвали всеобщий смех, и было предложено выпить "чичи" [маисовая водка] за здоровье бывшего короля Араукании - Орелия Антония Первого. Несколько минут спустя путешественники, завернувшись в пончо, спали крепким сном.      На следующее утро в восемь часов маленький отряд двинулся вдоль тридцать седьмой параллели на восток. Во главе ехал катапас, замыкали шествие пеоны. Дорога пересекала плодородные земли, обильные виноградниками и пастбищами. Но постепенно местность становилась пустыннее. Лишь изредка то тут, то там попадались хижины "растреадорес" - индейцев-охотников за дикими лошадьми, знаменитых на всю Америку, или же какая-нибудь брошенная сменная почтовая станция, а ныне приют бродяги туземца. Две реки преградили за этот день путь отряду: река Раке и река Тубаль, но катапас нашел брод, и путешественникам удалось переправиться на противоположный берег. На горизонте простиралась горная цепь Анд, становясь все выше по направлению к северу, с все более частыми и частыми пиками. Но это были еще только предгорья огромного станового хребта Нового Света.      В четыре часа пополудни, после перехода в тридцать пять миль, путешественники сделали привал на просторе, под сенью гигантских миртовых деревьев. Мулов разнуздали, расседлали и погнали пастись на густой траве пампы. Из мешков вынули мясо и неизменный рис. После ужина все улеглись на землю, пелионы заменили им одеяла и подушки, и путешественники погрузились в глубокий, восстанавливающий силы сон. Катапас и пеоны бодрствовали поочередно всю ночь.      Так как погода была очень благоприятной, так как все участники экспедиции, не исключая Роберта, хорошо себя чувствовали и так как путешествие началось при столь счастливых предзнаменованиях, то следовало воспользоваться этим, идти вперед и не "упускать счастья", как говорят игроки. Таково было общее мнение.      На следующий день двигались быстро, благополучно переправились через пороги Рио-Бель, а вечером, когда расположились лагерем на берегу реки Био-Био, протекавшей на границе между Чили испанским и Арауканией, Гленарван мог отметить в походном дневнике еще тридцать пять пройденных миль. Местность не меняла своего облика. То был плодородный край, кругом обилие амариллисов, фиалковых деревьев, дурмана, кактусов, покрытых золотистыми цветами. Какие-то звери, среди них дикая кошка, притаились в чаще. Пернатых было мало, лишь порой мелькали то цапля, то одинокая сова, то спасающиеся от когтей сокола дрозды и чомги.      Туземцев почти не было видно. Лишь изредка, словно тени, проносились "гуачосы", в которых течет смешанная кровь индейцев и испанцев. Они мчались верхом на конях, бока которых кровоточили от острых шпор, привязанных к голым ногам всадников. Дорога была совершенно безлюдна, не у кого было получить хоть какие-нибудь сведения. Однако Гленарван примирился с этим. Он старался убедить себя, что индейцы, по всей вероятности, захватив в плен капитана Гранта, увели его по ту сторону Анд, следовательно, поиски могли дать результаты лишь в пампе, а не здесь. Итак, следовало вооружиться терпением и продвигаться неуклонно вперед.      Семнадцатого тронулись в путь в обычное время и в установленном порядке, соблюдать который было так трудно Роберту, ибо его увлекающийся характер толкал его, к великому отчаянию его мула, опередить мадрину, и лишь строгий окрик Гленарвана возвращал его обратно.      Местность становилась менее ровной. Появившиеся то тут, то там холмы указывали на близость гор, речки все множились, шумно покоряясь прихотливым скатам. Паганель часто обращался к карте, и если какая-нибудь река не была обозначена на ней, что бывало нередко, то его кровь географа закипала и он очаровательно сердился.      - Речка без имени подобна человеку, лишенному гражданских прав! - возмущенно говорил ученый. - Для географического закона она не существует.      И он, не стесняясь, давал имена этим безыменным речкам, отмечая их на своей карте, украшая их самыми звучными испанскими названиями.      - Какой язык! - восторгался Паганель. - Какой полнозвучный гармоничный язык! Он словно вылит из металла! Я уверен, что в нем семьдесят восемь частей меди и двадцать две части олова - как в лучшей бронзе, идущей на отливку колокола.      - Но вы-то разве делаете какие-нибудь успехи в испанском языке? - спросил его Гленарван.      - Конечно: Вот только это проклятое произношение! Беда мне с ним!      И Паганель в продолжение пути, не жалея горла, боролся с трудностями испанского произношения, не забывая, однако, делать географические наблюдения. В этой области он был удивительно силен, и тут его никто не мог бы превзойти. Когда Гленарван спрашивал катапаса о какой-нибудь особенности данного края, то ответ географа всегда опережал ответ проводника. Катапас с великим изумлением смотрел на ученого.      В этот день, около десяти часов утра, путь отряда пересекла какая-то дорога. Естественно, Гленарван спросил у катапаса ее название, и, конечно, ему ответил Жак Паганель:      - Это дорога из Умбеля в Лос-Ахнелес.      Гленарван взглянул на катапаса.      - Совершенно верно, - подтвердил тот и, обратясь к географу, спросил: - Вы, очевидно, уже когда-то здесь проезжали?      - Разумеется! - серьезно ответил Паганель.      - На муле?      - Нет, сидя в кресле.      Катапас, очевидно, не понял его и, пожав плечами, вернулся на свое обычное место во главе отряда.      В пять часов вечера сделали привал в неглубоком ущелье, в нескольких милях от города Лоха. Эту ночь путешественники провели у подножия сьерр - первых ступеней огромного хребта Анд.

    12. НА ВЫСОТЕ ДВЕНАДЦАТИ ТЫСЯЧ ФУТОВ

     Переход через Чили совершался до сих пор без каких-либо значительных происшествий. Но, начиная с этого места, отряду предстояло испытать все те препятствия и опасности, с которыми сопряжено путешествие в горах. Здесь должна была начаться ожесточенная борьба с природой.      Необходимо было, до того как выступить в путь, решить, какой перевал через Кордильеры избрать, не отклоняясь от намеченного курса. Спросили катапаса.      - Мне известны в этой части Кордильер, - ответил он, - лишь два перевала, доступных для езды.      - Вы, без сомнения, имеете в виду перевал Арика, открытый Вальдивиа Мендосой? - спросил Паганель.      - Именно.      - А второй - это перевал Вильярика, не правда ли?      - Совершенно верно.      - Но, друг мой, ни тот, ни другой нам не подходят, ибо один уведет нас слишком далеко к северу, а второй - к югу.      - А вы можете предложить нам третий проход? - спросил географа майор.      - Да, - ответил Паганель, - а именно проход Антуко, идущий по склону вулкана под тридцать седьмым градусом третьей минутой южной широты, то есть приблизительно в полуградусе от нашего пути. Он лежит всего на высоте тысячи туазов и был открыт Замудио Крусом.      - Прекрасно! - промолвил Гленарван. - Но вам, катапас, известен этот перевал?      - Да, сэр, мне случалось проходить им, и я не упомянул о нем только потому, что это всего лишь горная тропа, по которой пастухи-индейцы гонят скот с восточных склонов гор.      - Ну что ж, друг мой, - ответил Гленарван, - там, где проходят стада кобылиц, баранов и быков, сможем пройти и мы. А поскольку это поведет нас напрямик, будем держаться этого пути.      Немедленно прозвучал сигнал к отправлению, и отряд углубился в долину Лас-Лехас, продвигаясь среди огромных известковых скал. Подъем был незаметен. Около одиннадцати часов утра пришлось обогнуть небольшое озеро, естественный водоем и живописное место встречи всех окрестных речек; журча, стекались они сюда и безмолвно сливались в прозрачных водах озера. Над озером поднимались в гору обширные льяносы - равнины, поросшие злаковыми растениями, где пасся скот индейцев. Вскоре отряд попал в болото, тянувшееся и к югу и к северу, и лишь благодаря инстинкту мулов всадники выбрались оттуда благополучно. В час пополудни показалась крепость Бальенаре, возвышавшаяся на утесе, увенчивая его остроконечную вершину своими полуразвалившимися стенами. Отряд проехал мимо. Подъем становился все круче, и камни с шумом скатывались вниз из-под ног мулов. Около трех часов пополудни появились живописные развалины какой-то крепости, разрушенной во время восстания 1770 года.      - Несомненно, - сказал Паганель, - горы недостаточно защищают людей, тут приходится воздвигать крепости.      С этого момента дорога стала тяжелей и опасней. Подъем все круче, пропасти - угрожающе глубокими, а тропинки уже и уже. Мулы осторожно ступали вперед, склонив морды, словно вынюхивая путь. Ехали гуськом. Порой на каком-нибудь крутом повороте мадрина вдруг исчезала из виду, и маленький караван руководился лишь доносившимся до него отдаленным позвякиваньем ее колокольчика. Нередко прихотливо извилистая тропа приводила отряд к двум параллельным дорогам, и катапас мог переговариваться со своими пеонами только через разделявшую их непроходимую пропасть, шириной едва в два туаза, но глубиной в двести.      Хотя здесь трава еще сопротивлялась неистовому вторжению камней, но уже чувствовалась победа минерального царства над растительным. Близость вулкана Антуко была заметна по красноватым осколкам застывшей лавы, испещренным иглообразными желтыми кристаллами. Нагроможденные друг на друга утесы, казалось, должны были вот-вот обрушиться, и все же, вопреки всем законам равновесия, они оставались неподвижными. Конечно, стихийные бедствия должны были слегка изменить их внешний облик, и, вглядываясь в эти плоские вершины, эти покосившиеся купола, эти неуклюжие бугры, можно было убедиться, что для этой горной местности час окончательной осадки еще не пробил.      В этих условиях нелегко было находить дорогу. Частые землетрясения меняют рельеф местности, дороги нередко пропадают и опознавательные вехи исчезают. Поэтому катапас колебался: остановившись, он огляделся вокруг и стал пристально разглядывать форму скал, стараясь найти среди легко крошившихся камней следы ног индейцев. Но установить путь безошибочно было невозможно.      Гленарван шаг за шагом следовал за проводником. Он видел, как по мере увеличения трудностей пути росло замешательство катапаса. Он не решался задавать ему вопросы и полагал, быть может не без основания, что и у проводников так же, как у мулов, есть особый инстинкт, на который лучше всего положиться.      Таким образом, почти вслепую, катапас проблуждал еще час, но неизменно поднимался в гору. Наконец он вынужден был остановиться. Отряд находился на дне одного из тех узких ущелий, которые индейцы называют "кебрадас". Дорогу преградила отвесная скала из порфира. После тщетных поисков какого-нибудь прохода катапас слез с мула, скрестил на груди руки и стал ждать. Гленарван подошел к нему.      - Вы заблудились? - спросил он.      - Нет, сэр, - ответил катапас.      - Однако мы находимся не в проходе Антуко?      - Мы в нем.      - Вы не ошибаетесь?      - Нет, не ошибаюсь. Вот зола от костра, который разводили индейцы, а вот следы, оставленные стадами кобылиц и баранов.      - Значит, они прошли по этой дороге?      - Да, прошли, но теперь по ней пройти нельзя: последнее землетрясение сделало дорогу непроходимой.      - Для мулов, но не для людей, - отозвался майор.      - Ну, это ваше дело, - ответил катапас, - я сделал все, что мог. Мои мулы и я готовы повернуть обратно, и если вам угодно, то будем искать других проходов через Кордильеры.      - А это надолго нас задержит?      - На три дня, не менее.      Гленарван молча слушал катапаса, было очевидно, что последний готов выполнить все, что обязался по договору, но его мулы не могли идти дальше. Однако когда катапас предложил повернуть обратно, то Гленарван, обратившись к спутникам, спросил:      - Ну как, пойдем вперед или повернем?      - Мы хотим следовать за вами, - ответил Том Остин.      - И даже опередить вас, - добавил Паганель. - В чем, собственно, заключается дело? В том, чтобы перевалить через горную цепь, а противоположный склон несравненно более легок для спуска, чем тот, на котором мы находимся сейчас. Спустившись по тому склону, мы найдем и аргентинских проводников - "бакеанос" - и резвых коней, привыкших скакать по равнинам. Итак, вперед, смелей!      - Вперед! - подхватили спутники Гленарвана.      - А вы не отправитесь с нами? - спросил катапаса Гленарван.      - Я погонщик мулов, - ответил тот.      - Как хотите.      - Обойдемся и без него, - сказал Паганель. - По ту сторону этой преграды мы вновь окажемся на тропинках прохода Антуко, и я ручаюсь, что не хуже лучшего местного проводника выведу вас самым прямым путем к подножию Кордильер.      Итак, Гленарван уплатил катапасу то, что ему причиталось, и отпустил его с пеонами и мулами. Оружие, инструменты и кое-какие съестные припасы семь путешественников распределили между собой. С общего согласия решили немедленно пуститься в дальнейший путь, и если понадобится, то продолжать восхождение даже ночью. По левому склону гор змеилась очень крутая тропа, по которой мулы не могли бы пройти. Подниматься по ней было очень трудно, но все же после двух часов напряженного подъема Гленарван и его спутники оказались вновь в проходе Антуко.      Теперь они находились, в сущности, в той части Анд, которая недалеко от хребта Кордильер. Но ни проторенной тропы, ни определенных горных проходов не было заметно. Окрестность сильно изменилась после недавнего землетрясения, и приходилось подниматься по бездорожью все выше и выше к вершинам горной цепи. Неожиданное отсутствие тропы весьма озадачило Паганеля. Он видел теперь, что подъем на вершину Кордильер, средняя высота которых колеблется от одиннадцати до двенадцати тысяч шестисот футов, будет очень труден. К счастью, время года благоприятствовало этому: воздух мягкий, небо безоблачное, но зимой - с мая по октябрь [в Южном полушарии зима приходится на летние месяцы Северного полушария] - такое восхождение было бы невозможно. Сильные холода губят путешественников, а тех, кого они щадят, часто застигают яростные "темпоралес" - снежные ураганы, присущие этой местности и ежегодно заполняющие пропасти Кордильер новыми жертвами.      Подъем продолжался всю ночь. Цеплялись руками за выступы, взбирались на почти неприступные площадки, перепрыгивали через широкие и глубокие расщелины, плечи служили лестницей, переплетенные друг с другом руки - веревками. Отважные путешественники походили на труппу ловкачей акробатов. Вот когда нашли широкое применение сила Мюльреди и ловкость Вильсона, - эти два славных шотландца всюду поспевали. Их преданность, их мужество сотни раз выводили маленький отряд из безвыходного положения. Гленарван не спускал глаз с Роберта, так как мальчуган по своей горячности был очень неосторожен. Паганель устремлялся вперед с чисто французским пылом. Что же касается майора, то тот не торопился, но и не отставал, совершенно равнодушно совершая восхождение по склону. Сознавал ли он, что вот уже в течение нескольких часов поднимается в гору? Это вопрос. Быть может, он воображал, что спускается под гору.      В пять часов утра барометр показал, что путешественники достигли высоты в семь тысяч пятьсот футов. Таким образом, они находились на вторичных плоскогорьях, там, где уже кончалась древесная растительность. Тут прыгали животные, которые могли бы представить немалый интерес для охотников, но проворные звери прекрасно сознавали это и, еще издали завидев людей, уносились от них со всех ног. Среди них были ламы - драгоценные горные животные, заменяющие барана, быка, лошадь, способные жить там, где не смог бы существовать даже мул; были также шиншиллы - маленькие грызуны, кроткие и боязливые, с густым мехом, нечто среднее между зайцем и тушканчиком; их задние лапки делают их похожими на кенгуру, и было очень забавно наблюдать, как эти проворные зверьки, подобно белкам, перепрыгивают с верхушки на верхушку дерева.      - Это еще не птица, но уже не четвероногое, - заметил Паганель.      Однако ламы и шиншиллы были не единственными животными этих гор. На высоте девяти тысяч футов, у границы вечных снегов, бродили целыми стадами жвачные животные необыкновенной красоты: альпака с длинной шелковистой шерстью, безрогая коза, изящная и благородная, которую натуралисты окрестили - викунья, или вигонь. Но приблизиться к ним нечего было и думать, да и рассмотреть их было почти невозможно: они уносились, словно в быстром полете, бесшумно скользя по ослепительно белому снежному ковру.      В этот час облик окружающей местности совершенно преобразился. Со всех сторон вздымались огромные глыбы блистающего льда, местами отливающего синевой, отражая первые лучи восходящего солнца. Подъем становился очень опасным. Никто не отваживался двигаться вперед, не прощупав предварительно очень тщательно, нет ли под ногами расщелины. Вильсон стал во главе отряда, пробуя ногой крепость льда. Его спутники ступали точно по его следам, боясь повышать голос, ибо малейшее сотрясение воздуха могло вызвать обвал снежных масс, нависших футах в семистах или восьмистах над их головами.      Таким образом они достигли пояса кустарника; тот в свою очередь на двести пятьдесят футов выше уступал место злакам и кактусам. Но на высоте одиннадцати тысяч футов даже эти растения покинули бесплодную почву, и все следы растительности исчезли. За это время подъема путешественники сделали лишь один привал в восемь часов утра, чтобы, слегка закусив, восстановить силы, и со сверхчеловеческим напряжением возобновили подъем, преодолевая все возраставшие опасности. Им приходилось то перелезать через остроконечные гребни, то пробираться над пропастями, куда заглянуть и то было страшно! Во многих местах попадались деревянные кресты, словно вехи, отмечавшие многочисленные катастрофы. Около двух часов пополудни между оголенными остроконечными вершинами развернулось огромное плато без всяких следов растительности, напоминавшее пустыню. Воздух был сухой, небо ярко-голубое. На этой высоте дожди неизвестны, и влага оседает либо в виде снега, либо в виде града. То тут, то там остроконечные порфировые и базальтовые вершины, словно кости скелета, торчали из-под белого покрова, а порой осколки кварца или гнейса, рассыпавшиеся под действием ветров, обваливались с глухим шумом, и разреженный воздух почти заглушал тупой звук их падения.      Небольшой отряд, несмотря на все свое мужество, все же начал терять силы. Гленарван, видя, насколько изнурены его спутники, уже начал раскаиваться в том, что завел их так глубоко в горы. Юный Роберт старался не поддаваться усталости, но сил у него не могло хватить надолго.      В три часа Гленарван остановился.      - Надо отдохнуть, - сказал он, сознавая, что никто, кроме него, не сделает подобного предложения.      - Отдохнуть, но где? - отозвался Паганель. - Тут нет никакого приюта.      - Тем не менее это необходимо, хотя бы ради Роберта.      - О нет, сэр, я могу еще идти... - возразил отважный мальчуган. - Не останавливайтесь...      - Тебя понесут, мой мальчик, - перебил его Паганель, - нам во что бы то ни стало необходимо добраться до восточного склона. Там, может быть, мы найдем какой-нибудь шалаш. Полагаю, что придется идти еще часа два.      - Никто не возражает? - спросил Гленарван.      - Никто, - хором ответили его спутники.      - А я понесу мальчика, - прибавил Мюльреди.      Отряд снова двинулся на восток. Два часа еще длился этот ужасный подъем. Необходимо было добраться до вершины. Разреженность воздуха вызывала болезненное удушье, известное под названием "пуна". Десны кровоточили; чтобы ускорить кровообращение, приходилось как можно чаще дышать, а это утомляло; болели глаза от блеска отраженных солнечных лучей на снегу. Как ни велика была сила воли у этих мужественных людей, но настала минута, когда даже самые отважные обессилели, и головокружение, этот ужасный бич гор, лишило их не только физических, но и духовных сил. Нельзя безнаказанно бороться с подобным переутомлением. То один, то другой падал, а поднявшись, не в силах был идти и полз на коленях. Ясно, что перенапряжение вскоре положит конец этому слишком затянувшемуся подъему, и Гленарван с ужасом думал о необозримых снежных просторах, о холоде, о вечернем сумраке, заволакивавшем эти пустынные вершины, об убежище на ночь, как вдруг майор остановил его и произнес спокойно:      - Хижина.

    13. СПУСК С КОРДИЛЬЕР

     Всякий другой на месте Мак-Наббса сто раз прошел бы мимо этой хижины, вокруг нее и даже над нею, не заподозрив о ее существовании. Занесенная снегом, она почти не выделялась среди окрестных скал. Пришлось ее отрывать. Понадобились полчаса упорного труда Вильсона и Мюльреди на то, чтобы прокопать вход в "касучу", и маленький отряд поспешил укрыться там.      Эта касуча, построенная индейцами, сложена была из "адоба" - род кирпичей, обожженных на солнце. Она имела форму куба с гранями в двенадцать футов и стояла на вершине базальтовой скалы. Каменная лестница вела к входу, единственному отверстию в хижине, и, как ни узок был этот вход, ураганы, снег или град все же проникали в хижину, когда буран свирепствовал в горах.      В хижине свободно могли разместиться десять человек, и если стены ее недостаточно предохраняли от влаги в период дождей, то в это время года они все же до известной степени защищали от резкого холода - в десять градусов ниже нуля. Кроме того, очаг с дымоходом из наскоро сложенных кирпичей давал возможность развести огонь и успешно бороться с холодом.      - Вот и приют, может быть не очень удобный, но во всяком случае сносный, - промолвил Гленарван.      - Как! - воскликнул Паганель. - Да это дворец! Не хватает только стражи и придворных. Нам будет здесь прекрасно.      - Особенно когда в очаге запылает яркий огонь, - прибавил Том Остин. - Ведь мы не только проголодались, но и промерзли, меня лично хорошая вязанка дров порадовала бы больше, чем кусок дичи.      - Ну что ж, Том, постараемся раздобыть топливо, - отозвался Паганель.      - Топливо - на вершинах Кордильер? - сказал Мюльреди, недоверчиво покачивая головой.      - Поскольку в касуче сложили очаг, то, видимо, где-то вблизи есть какое-то топливо, - заметил майор.      - Наш друг Мак-Наббс прав, - промолвил Гленарван. - Готовьте все к ужину, а я возьму на себя обязанности дровосека.      - Мы с Вильсоном пойдем вместе с вами, - объявил Паганель.      - Если я могу быть вам полезен... - сказал, вставая с места, Роберт.      - Нет, отдыхай, мой храбрый мальчик, - ответил Гленарван. - Ты станешь настоящим мужчиной уже тогда, когда твои сверстники все еще будут детьми.      Гленарван, Паганель и Вильсон вышли из касучи. Было шесть часов вечера. Несмотря на полное безветрие, мороз сильно пощипывал. Голубое небо постепенно темнело, и последние лучи заходящего солнца озаряли остроконечные вершины горного хребта. Паганель захватил с собой барометр и, взглянув на него, убедился, что ртуть держится на уровне 0,495 миллиметра. Падение ртутного столба барометра соответствовало высоте в одиннадцать тысяч семьсот футов, следовательно, эта часть Кордильер была ниже Монблана лишь на девятьсот десять метров. Если бы в этих горах надо было преодолевать такие же трудности, какими на каждом шагу изобилует великан Швейцарии, если бы бури и метели ополчились на них, то ни один путешественник, конечно, не перевалил бы через мощную горную цепь Нового Света.      Гленарван и Паганель, взобравшись на порфировый утес, окинули взглядом горизонт. Они находились на самой вершине главного хребта Кордильер и охватывали взором пространство в сорок квадратных миль. Восточный склон шел отлого, по его откосам легко можно было спускаться, и пеоны скользили по ним на протяжении сотен туазов. Вдали продольные полосы камней и заносных валунов, оттесненные туда оползнями ледников, образовали огромные цепи морен. Солнце закатывалось, и долины Колорадо постепенно погружались в сгущавшийся сумрак. Освещенные солнечными лучами, один за другим, постепенно угасали выступы почвы, скалы, шпили, пики, и мало-помалу весь восточный склон Анд погрузился во тьму. На западе отроги горного кряжа, круто подпирающие боковую стену склона, были еще освещены лучами заходящего солнца. Ослепительное впечатление производили скалы и ледники, словно купающиеся в лучах дневного светила. К северу волнообразно спускался ряд вершин; незаметно сливаясь друг с другом, они образовали смутно терявшуюся вдали зыбкую полосу, так что глаз различал ее неотчетливо, словно линию, проведенную неумелою рукой. Но на юге зрелище было великолепное, и по мере приближения ночи оно становилось все величественнее. Внизу виднелась дикая долина Торбидо, над нею в двух милях господствовала гора Антуко с зияющим кратером. Вулкан ревел, словно чудовище, словно библейский Левиафан, изрыгая клокочущие пары, смешанные с клубами огненной сажи. Окружавшие его горы, казалось, были объяты пламенем. Град раскаленных добела камней, облака красноватого дыма, ракеты лавы - все сливалось в огненные снопы. Огромный луч света, поминутно возраставший, и ослепительное зарево заполняли своим резким отражением весь необъятный горизонт, и солнце, постепенно утрачивая сумеречный, едва брезжущий свет, исчезало во мраке, словно угасающее светило.      В импровизированных дровосеках - Паганеле и Гленарване - заговорило чувство художника; они, пожалуй, еще долго восхищались бы великолепной картиной борьбы огней земных с огнями небес, но менее восторженный Вильсон вернул их к действительности. Деревьев, правда, нигде не было, но, к счастью, скалы покрыты были тощим и сухим лишайником; им запаслись в изобилии, а также растением "льяретта", корни которого горят довольно сносно. Лишь только драгоценное топливо было принесено в касучу, как им немедленно заполнили очаг. Разжечь огонь было нелегко, еще труднее было поддерживать его. Сильно разреженный воздух содержал мало кислорода для горения - по крайней мере такое объяснение дал майор.      - Зато, - прибавил он, - вода здесь закипит не при ста градусах, а раньше; любителям кофе, сваренного на воде, вскипающей при ста градусах, придется довольствоваться меньшей температурой, ибо кофе закипит при температуре ниже девяноста градусов [понижение точки кипения равняется приблизительно 1 градусу на 324 метра подъема].      Мак-Наббс оказался прав: термометр, опущенный в закипевшую воду, показал всего лишь восемьдесят семь градусов. Все с наслаждением выпили по нескольку глотков горячего кофе. Сушеное мясо доставило присутствующим мало удовольствия и вызвало со стороны Паганеля замечание, столь же здравое, сколь и бесполезное.      - Да, - сказал он, - надо признаться, что кусок жареной ламы был бы сейчас очень кстати. Говорят, что это животное заменяет и быка и барана, и мне очень хотелось бы знать, заменяет ли оно также хороший бифштекс.      - Как! Вы недовольны нашим ужином, ученый Паганель? - спросил Мак-Наббс.      - Я в восторге, почтенный майор, но признаюсь, что блюдо дичи было бы очень кстати.      - Вы сибарит, - сказал Мак-Наббс.      - Совершенно верно, майор, но я уверен, что и вы не отказались бы от доброго бифштекса?      - Пожалуй! - согласился майор.      - А если бы вас попросили сейчас отправиться на охоту, несмотря на холод и тьму, вы пошли бы?      - Конечно. И если вам только угодно...      Не успели еще товарищи Мак-Наббса поблагодарить его, заявив, что не хотят злоупотребить его бесконечной любезностью, как вдруг послышался отдаленный вой. Он не прекращался. Казалось, то был вой не отдельных животных, а целого быстро приближающегося стада. Географ высказал предположение: не хочет ли провидение, дав им приют, снабдить их еще ужином. Но Гленарван несколько разочаровал его, напомнив, что четвероногие животные Кордильер никогда не встречаются на таких высотах.      - Тогда откуда же этот шум? - спросил Том Остин. - Вы слышите, он приближается?      - Уж не лавина ли? - сказал Мюльреди.      - Нет! - возразил Паганель. - Это настоящий звериный вой.      - Увидим, - сказал Гленарван.      - И увидим с оружием в руках, - добавил майор, беря свой карабин.      Все выбежали из касучи. Ночь наступила темная и звездная. Зазубренный диск убывающей луны еще не взошел на горизонте. Северные и восточные вершины тонули во мраке, и взгляд еле различал фантастические очертания нескольких ближайших утесов. Вой - вой перепуганных зверей - приближался. Он несся со стороны погруженных во мрак гор. Что происходило там? И вдруг на плоскогорье обрушилась бешеная лавина, лавина живых существ, обезумевших от ужаса. Казалось, все плоскогорье дрогнуло. Сотни, быть может, тысячи животных неслись вслепую, производя, несмотря ка разреженный воздух, оглушительный шум. Были ли то дикие звери пампы или же стадо лам и викуней? Гленарван, Мак-Наббс, Роберт, Остин и оба матроса едва успели броситься на землю, как этот живой вихрь промчался в нескольких футах над ними. Паганель, видевший ночью лучше, чем днем, и продолжавший стоять, чтобы все разглядеть, был мгновенно сбит с ног.      В этот момент раздался выстрел. Майор стрелял наугад. Ему показалось, что какое-то животное упало в нескольких шагах от него, тогда как все стадо в неудержимом порыве с еще большим воем уже стремительно неслось по склонам, освещенным отблеском вулкана.      - А! Вот они! - раздался чей-то голос, голос Паганеля.      - Кто это "они"? - спросил Гленарван.      - Да мои очки. Черт возьми! Как их не потерять при такой сумятице!      - Вы не ранены?      - Нет! Помят немножко. Уж не знаю кем.      - Вот кем, - отозвался майор, волоча за собой животное, которое застрелил.      Все поспешили в касучу и при свете очага стали рассматривать добычу Мак-Наббса.      Это был красивый зверь, похожий на небольшого верблюда, только без горба. У него была изящная голова, стройное тело, длинные, тонкие ноги, шелковистая светло-кофейного цвета шерсть с белыми пятнами на брюхе. Взглянув на него, Паганель тотчас же воскликнул:      - Это гуанако!      - Что такое гуанако? - спросил Гленарван.      - Животное, годное в пищу, - ответил Паганель.      - И вкусное?      - Очень. Пища, достойная богов Олимпа! Я знал, что у нас на ужин будет свежее мясо! И какое мясо! Но кто же освежует тушу?      - Я, - сказал Вильсон.      - Прекрасно! А я берусь приготовить жаркое, - ответил Паганель.      - Вы, стало быть, и повар, господин Паганель? - спросил Роберт.      - Конечно, мой мальчик, ведь я француз, а всякий француз немного повар.      Через пять минут Паганель раскладывал на раскаленных углях очага большие куски дичи. Десятью минутами позже он подал товарищам аппетитно зажаренное "филе гуанако". Никто не стал чиниться, и все собрались уписывать мясо за обе щеки.      Но, едва попробовав, путешественники, к великому изумлению географа, сделали гримасу отвращения.      - Отвратительно! - сказал один.      - Совершенно несъедобно! - добавил другой.      Бедный ученый, попробовав своей стряпни, вынужден был согласиться, что подобное жаркое было несъедобно даже и для голодных людей. Товарищи стали подшучивать над ним, к чему он отнесся добродушно, и подняли на смех его "пищу богов". Он сам ломал себе голову, стараясь понять, почему это действительно вкусное и лакомое мясо гуанако превратилось в столь несъедобное. Внезапно его озарила догадка...      - Я понял! - воскликнул он. - Понял, черт побери! Я знаю теперь, в чем дело!      - Быть может, это мясо слишком долго лежало? - спокойно спросил Мак-Наббс.      - Нет, несносный майор, к сожалению, оно слишком долго бежало, и как я мог упустить это из виду!      - Что вы хотите этим сказать, господин Паганель? - спросил Том Остин.      - Я хочу сказать, что мясо гуанако вкусно только тогда, когда животное убито во время отдыха, но если за ним долго охотились и животное долго бежало, тогда его мясо несъедобно. И поэтому, по отвратительному вкусу нашего жаркого, я заключаю, что это животное, как и все стадо, примчалось издалека.      - Вы уверены в этом? - спросил Гленарван.      - Совершенно уверен.      - Но что, какое явление природы могло так сильно напугать животных, что они покинули логова, где им надлежало бы теперь спокойно спать?      - На это, дорогой мой Гленарван, я не могу вам ответить. Поверьте мне, не будем искать дальнейших объяснений, а лучше ляжем спать. Я прямо умираю, так мне хочется спать! Ну как, будем спать, майор?      - Будем спать, Паганель!      Подбросив топлива в очаг, каждый завернулся в свое пончо, и вскоре в хижине раздался богатырский разнозвучный храп, причем громче всего среди этого гармоничного оркестра выделялся бас ученого географа.      Только Гленарван не сомкнул глаз. Его томило какое-то смутное беспокойство. Мысли невольно возвращались к стаду гуанако, в необъяснимом ужасе мчавшемуся в одном направлении. Их не могли преследовать хищные звери - на такой высоте их почти нет, а охотников и того меньше. Что же внушило гуанако такой ужас, что погнало их к пропастям Антуко? Какая причина? Гленарван предчувствовал надвигающуюся опасность.      Однако под влиянием полудремоты мысли его мало-помалу приняли иное направление, и тревога сменилась надеждой. Завтра он со своими спутниками очутится у подошвы Кордильер. Именно там начнутся настоящие поиски капитана Гранта, и, быть может, они вскоре увенчаются успехом. Он мечтал о том, как будут освобождены от тяжкого плена капитан Грант и два его матроса. Одна за другой проносились эти картины в его воображении, но ежеминутно его отвлекало от них то потрескивание искорки, вылетавшей из очага, то яркая вспышка пламени, освещавшая лица спавших товарищей и бросавшая беглые тени на стены касучи. Но тут же предчувствия снова с еще большей силой овладевали им. Он полусознательно прислушивался к доносившимся извне звукам, трудно объяснимым в этих пустынных горах.      Внезапно ему почудились отдаленные глухие угрожающие раскаты, словно раскаты грома, но они неслись не с неба. Видимо, это была гроза, бушевавшая где-то по склонам горы, на несколько тысяч футов ниже, чем ее вершина. Гленарван решил убедиться в этом и вышел из касучи.      Взошла луна. Воздух был прозрачен и неподвижен. Ни облачка ни внизу, ни на вершинах гор. Лишь кое-где мелькали отблески огнедышащего вулкана Антуко. Ни грозы, ни молний. Высоко в небе мерцали тысячи звезд. А между тем раскаты не умолкали. Казалось, они приближались и неслись вдоль Кордильер. Гленарван вернулся в касучу, еще более обеспокоенный, спрашивая себя, что общего могло быть между этим подземным гулом и бегством гуанако. Не являлось ли одно следствием другого? Он взглянул на часы. Было два часа ночи. Между тем, не будучи твердо уверен в том, что им действительно грозит какая-то опасность, он не разбудил утомленных товарищей, спавших мертвым сном, и сам забылся в тяжелой дремоте, продлившейся несколько часов.      Вдруг ужасающий грохот разом поднял его на ноги, то был оглушительный шум, похожий на скрежет бесконечного множества повозок, везущих по гулкой мостовой ящики с артиллерийскими снарядами. Внезапно Гленарван почувствовал, что почва уходит у него из-под ног; касуча заколебалась, в стенах ее появились трещины.      - Тревога! - крикнул он.      Его спутники, уже проснувшиеся и упавшие кто как попало, сползали вниз по крутому склону горы. Рассветало, и глазам открылась жуткая картина. Облик гор внезапно изменился: они стали ниже; остроконечные вершины их, качаясь, исчезали, словно под ними открывались какие-то люки. Происходило явление, свойственное Кордильерам [почти тождественное явление природы произошло на Монбланской горной цепи в 1820 году; при этой ужасающей катастрофе погибли три проводника из Шамуни]: горный кряж в несколько миль шириной целиком перемещался, сползая вниз к равнине.      - Землетрясение! - крикнул Паганель.      Он не ошибся. Это было одно из тех стихийных бедствий, которые свойственны гористой границе Чили как раз в этой местности, где в течение четырнадцати лет Копяапо был дважды уничтожен, а Сант-Яго разрушен четыре раза. Эта часть земного шара особенно подвержена действию подземного огня, а вулканы этой горной цепи, сравнительно недавнего происхождения, представляют собою недостаточные клапаны для беспрепятственного выхода подземных паров и газов. Отсюда эти непрекращающиеся сотрясения, на местном наречии - "темблорес".      Между тем оторвавшаяся часть горной площадки с находившимися на ней ошеломленными, охваченными ужасом людьми, которые вцепились в росшие кругом лишайники, катилась вниз с быстротой курьерского поезда, то есть пятидесяти миль в час. Невозможно было ни убежать, ни задержаться, ни крикнуть. Подземный гул, грохот сталкивающихся гранитных и базальтовых скал, облака снежной пыли делали какое-либо общение невозможным. Кряж то опускался без толчков и тряски, то, словно судно в бурном море, подвергался килевой и боковой качке. Он проносился мимо пропастей, куда стремглав падали глыбы горных пород, выкорчевывал вековые деревья, подобно гигантской косе, срезал все выступы восточного склона.      Трудно вообразить себе мощь, развиваемую этой массой в миллиарды тонн весом, скользящей со все возрастающей скоростью под уклон в пятьдесят градусов!      Никто не мог бы определить, сколько времени длилось это неописуемое падение. Никто не осмелился вообразить, в какую же пропасть предстояло обрушиться этой громаде. Никто не знал, все ли они еще живы или кто-нибудь лежит уже распростертый на дне пропасти. Задыхаясь от быстрого спуска, окоченевшие от пронизывающего их ледяного ветра, ослепленные снежным вихрем, они еле переводили дух; обессиленные, почти без сознания, цеплялись за скалы, движимые лишь могучим инстинктом самосохранения.      Вдруг толчок невероятной силы оторвал их от скользящего острова, выбросил вперед, и они покатились по последним уступам гор. Плато резко остановилось.      В течение нескольких минут никто не шевелился. Наконец один поднялся. Оглушенный толчком, он все же твердо держался на ногах. То был майор. Отряхнув ослеплявшую его пыль, он оглянулся. Вокруг, один возле другого, словно вылетевшие из ружья свинцовые пули, неподвижно лежали его спутники. Майор пересчитал их. Все были налицо, кроме Роберта Гранта.

    14. СПАСИТЕЛЬНЫЙ ВЫСТРЕЛ

     Восточный склон Андских Кордильер, спускаясь длинными пологими скатами, незаметно переходит в равнину; на этой равнине оказался обломок горы с путешественниками. В этом новом краю расстилались тучные пастбища, высились, образуя настоящий лес, великолепные деревья и несметное число яблонь, отягощенных золотистыми плодами, посаженных еще во времена завоевания материка. То был, казалось, уголок плодородной Нормандии, заброшенный на эти плоские равнины, и при всяких иных обстоятельствах путешественник был бы поражен столь внезапным переходом от пустыни к оазису, от снеговых вершин к зеленеющим лугам, от зимы к лету.      Почва вновь стала совершенно неподвижной. Землетрясение прекратилось, и подземные силы проявляли, видимо, свою разрушительную работу где-то дальше, ибо цепь Кордильер всегда в каком-нибудь месте подвержена колебаниям или сотрясениям почвы. На этот раз землетрясение отличалось особой силой. Очертания гор резко изменились. На фоне голубого неба вырисовывалась новая панорама вершин, гребней, пиков, и проводник по пампе напрасно стал бы искать на них привычных ориентиров. Начинался восхитительный день. Восстав со своего влажного ложа - Тихого океана, солнечные лучи скользили по серебристому простору, погружаясь в волны уже другого океана.      Было восемь часов утра.      Гленарван и его спутники благодаря усилиям майора мало-помалу вернулись к жизни. Они были лишь сильно оглушены. Итак, они спустились с Кордильер и могли бы приветствовать такое передвижение, все заботы о котором взяла на себя природа, если бы не исчез один из них, самый слабый, еще ребенок, Роберт Грант.      Мужественный мальчик покорил сердца спутников. Паганель, особенно к нему привязавшийся, да и майор, несмотря на свой холодный вид, - все полюбили его, но больше всех полюбил его Гленарван. Он пришел в отчаяние, когда узнал об исчезновении Роберта. Гленарван словно видел несчастного мальчика, лежащего на дне пропасти и тщетно зовущего на помощь его, своего второго отца.      - Друзья мои, друзья мои, - говорил Гленарван, с трудом удерживая слезы, - нужно искать его, надо его найти! Не можем мы его бросить на произвол судьбы! Ни одна долина, ни одна пропасть, ни одна бездна не должны остаться необследованными. Обвяжите меня веревкой! Спустите в эти пропасти! Я так хочу! Слышите: хочу! Лишь бы Роберт был жив! Утратив сына, как мы осмелимся найти его отца! И какое имеем мы право спасать капитана Гранта ценою жизни его ребенка!      Спутники Гленарвана молча слушали его. Они понимали, что он жаждет прочесть в их глазах хотя бы тень надежды, и избегали смотреть на него.      - Ну что ж, - продолжал Гленарван, - вы слышали меня! Вы молчите! Так, значит, вы больше уже ни на что не надеетесь! Ни на что!      Все молчали. Наконец заговорил Мак-Наббс:      - Кто из вас, друзья мои, помнит, в какой именно момент исчез Роберт?      Ответа на этот вопрос не последовало.      - Скажите, по крайней мере, подле кого был мальчик во время спуска? - продолжал майор.      - Подле меня, - отозвался Вильсон.      - До какого момента ты видел его подле себя? Постарайся припомнить! Говори!      - Я помню вот что, - ответил Вильсон, - минуты за две до толчка, которым кончился наш спуск, Роберт, уцепившись за пучок лишайника, держался еще подле меня.      - Минуты за две? Подумай хорошенько, Вильсон. Минуты могли показаться тебе очень долгими. Не ошибаешься ли ты?      - Думаю, что не ошибаюсь. Да, именно так: минуты за две, а быть может, и того меньше.      - Пусть так. А где находился Роберт: справа или слева от тебя? - спросил Мак-Наббс.      - Слева. Я помню, как его пончо хлестало меня по лицу.      - А ты по отношению к нам находился с какой стороны?      - Тоже слева.      - Итак, значит, Роберт мог исчезнуть только с этой стороны, - проговорил майор, поворачиваясь к горе и указывая вправо. - Прибавлю, что, принимая во внимание время исчезновения мальчика, можно с уверенностью сказать, что он упал на ту часть горы, которая снизу ограничена равниной, а сверху - стеной в две тысячи футов. Там-то и следует его искать, и, распределив между собой этот район, мы там его и найдем.      Никто не прибавил ни слова. Шесть человек взобрались по склону Кордильер, расположились цепью на хребте и начали на разной высоте поиски. Держась вправо от линии спуска, они обыскивали малейшие трещины, спускались, рискуя жизнью, на дно пропастей, местами заваленных обломками массива, и выбирались оттуда с окровавленными руками и ногами, в изодранной одежде. В течение долгих часов вся эта часть Кордильер, за исключением нескольких, совершенно недоступных плоскогорий, была обследована самым тщательным образом, и ни одному из этих мужественных людей не пришло в голову подумать об отдыхе. Но, увы, все поиски оказались тщетными. Ребенок нашел в горах не только смерть, но и могилу, навеки сокрытую надгробной плитой какой-нибудь огромной скалы.      Около часа дня Гленарван и его спутники, разбитые усталостью, удрученные, вновь сошлись на дне долины. Гленарван глубоко страдал. Он говорил с трудом, с его губ слетали одни и те же слова, прерываемые вздохами:      - Не уйду отсюда! Не уйду!      Всем понятно было это упорство, превратившееся в навязчивую идею, и каждый отнесся к нему с уважением.      - Подождем, - сказал Паганель майору и Тому Остину, - отдохнем немного и восстановим силы. Это нам необходимо независимо от того, возобновим ли мы наши поиски или будем продолжать наш путь.      - Да, - ответил Мак-Наббс, - останемся здесь, раз этого хочет Эдуард. Он надеется - но на что он надеется?      - Бог его знает, - сказал Том Остин.      - Бедный Роберт! - промолвил Паганель, вытирая слезы.      В долине росло множество деревьев. Майор выбрал место под группой высоких рожковых деревьев и распорядился разбить временный лагерь. Несколько одеял, оружие, немного сушеного мяса и риса - вот все, что уцелело у путешественников. Вблизи протекала речка, где черпали еще мутную после обвала воду. Мюльреди развел на траве костер и вскоре подал своему хозяину горячий, подкрепляющий силы напиток. Но Гленарван отказался от него и продолжал лежать в оцепенении на раскинутом пончо.      Так прошел день. Настала ночь, такая же тихая и безмятежная, какой была вначале и предыдущая ночь. В то время как все улеглись, хотя и не засыпали, Гленарван снова отправился на поиски по склонам Кордильер. Он прислушивался, надеясь, что расслышит призыв мальчика. Он поднялся высоко, углубился далеко в горы один и, приложив ухо к земле и стараясь укротить биение сердца, прислушивался.      В течение всей ночи бедный лорд блуждал в горах. То Паганель, то майор шли за ним следом, готовые поддержать его на скользких гребнях, у края пропасти, куда увлекала его бесполезная отвага. Но его последние усилия, его стократ повторяемый призыв: "Роберт! Роберт!" - оказались бесплодными, - оплакиваемое им имя повторяло эхо.      Настало утро. Друзьям пришлось идти за Гленарваном на отдаленное плоскогорье и силой увести в лагерь. Он был в невыразимом отчаянии. Кто осмелился бы заговорить с ним о дальнейшем пути, кто посмел бы предложить ему покинуть эту роковую долину? А между тем не хватало уже съестных припасов. Где-то вблизи должны были находиться те аргентинские проводники, о которых говорил им катапас, и лошади, необходимые для перехода через пампу. Вернуться было гораздо трудней, чем идти вперед. Кроме того, было условлено встретиться с "Дунканом" на побережье Атлантического океана. Эти веские соображения не допускали дальнейшего промедления, и в общих интересах необходимо было продолжать путь.      Мак-Наббс попытался отвлечь Гленарвана от его горестных мыслей. Долго уговаривал он друга, но тот, казалось, не слышал его и только отрицательно качал головой. Наконец он пробормотал:      - Выступать?      - Да, выступать.      - Подождем еще час.      - Хорошо, подождем, - согласился майор.      Час прошел, Гленарван стал умолять переждать еще час. Казалось, что это приговоренный к смерти молит о продлении жизни. Так шло время приблизительно часов до двенадцати. Наконец Мак-Наббс, посоветовавшись со всеми, решительно заявил, что надо отправляться в путь, ибо от этого зависит жизнь всех его спутников.      - Да, да, - отозвался Гленарван, - надо, надо отправляться.      Но, говоря это, он не глядел на Мак-Наббса. Его взор был устремлен на какую-то черную точку высоко в небе. Вдруг он поднял руку и замер.      - Вон там, там! - крикнул Гленарван. - Смотрите! Смотрите!      Все взглянули туда, куда он так настойчиво указывал. В это время черная точка заметно увеличилась.      Это была птица, парившая на неизмеримой высоте.      - Это кондор, - сказал Паганель.      - Да, кондор, - отозвался Гленарван. - Как знать! Он несется сюда, снижается... Подождем.      На что надеялся Гленарван? Не помутился ли его рассудок? Что значили слова: "Как знать"?      Паганель не ошибся: все яснее и яснее можно было разглядеть кондора. Этот великолепный хищник, перед которым некогда благоговели инки [древние индейские племена], был царем Анд. В этом краю он достигает необычайно крупных размеров. Сила его изумительна, он нередко сталкивает в пропасть быка. Он набрасывается на бродящих по равнинам овец, козлят, телят и, вцепившись в жертву, поднимается с ней на большую высоту. Нередко кондор парит на высоте двадцати тысяч футов, то есть на высоте, недоступной человеку. Отсюда этот невидимый царь воздушных пространств зорко оглядывает землю и замечает там такие неуловимые глазом предметы, что изумляет естествоиспытателей.      Но что такое заметил этот кондор? Быть может, труп Роберта Гранта?      - Как знать! - повторял Гленарван, не спуская с него глаз.      А чудовищная птица приближалась, то паря в воздухе, то стремительно падая вниз, словно неодушевленное тело, брошенное в пространство. Но вскоре хищник начал описывать большие круги не выше, чем семьсот футов над землей. Теперь кондора можно было рассмотреть ясно: ширина его могучих распростертых крыльев превышала пятнадцать футов, он держался в воздухе, еле взмахивая ими, так как большим птицам свойственно летать с величественным спокойствием, тогда как насекомым, чтобы удержаться в воздухе, приходится беспрестанно махать крыльями.      Майор и Вильсон схватили карабины. Гленарван жестом их остановил. Кондор описывал круги над одним из недоступных для человека плато Кордильер, находившимся приблизительно в четверти мили от наших путников. Огромная птица носилась с головокружительной быстротой, то выпуская, то пряча страшные когти, время от времени тряся своим хрящеватым гребнем.      - Это там! Там!.. - крикнул Гленарван.      Вдруг в его голове промелькнула догадка.      - Если Роберт еще жив! - воскликнул он в ужасе. - То эта птица... Стреляйте, друзья мои, стреляйте!      Но было уже поздно: кондор исчез за высокими выступами скалы. Прошла секунда, показавшаяся столетием... Но вот огромная птица появилась снова: она летела медленнее, отягощенная грузом.      Раздался вопль ужаса - в когтях у кондора висело и качалось безжизненное тело, то было тело Роберта Гранта. Хищник, вцепившись в одежду мальчика, парил в воздухе футах в ста пятидесяти над лагерем. Он заметил путешественников и, стремясь со своей тяжелой добычей поскорее скрыться, мощно рассекал крыльями воздух.      - А! - крикнул Гленарван. - Пусть лучше тело Роберта разобьется о скалы, чем послужит...      Он не договорил и, схватив карабин Вильсона, прицелился в кондора, но рука его дрожала, глаза заволоклись туманом, он не мог навести ружья.      - Предоставьте это мне, - сказал майор.      И, неподвижный, спокойный, уверенный, Мак-Наббс прицелился в кондора: тот был от него уже в трехстах футах.      Но не успел майор нажать курок карабина, как в глубине долины раздался выстрел; белый дымок поднялся между двумя базальтовыми громадами, и кондор, пораженный пулей в голову, описывая круги, стал медленно, словно на парашюте, спускаться на своих широко распростертых крыльях. Не выпуская добычи, он мягко упал футах в десяти от крутого берега ручья.      - Теперь за нами дело! За нами! - крикнул Гленарван.      И, не стараясь узнать, откуда раздался спасительный выстрел, он кинулся к кондору. Спутники последовали за ним. Когда они добежали до кондора, тот был уже мертв, а тела Роберта почти не было видно из-под его широких крыльев.      Гленарван бросился к мальчику, вырвал его из когтей птицы, уложил на траву и приник ухом к безжизненному телу.      Никогда из уст человеческих не вырывалось еще такого радостного возгласа, какой вырвался в этот миг у Гленарвана:      - Он дышит! Он жив!      В одну минуту с Роберта сняли одежду, смочили ему лицо свежей водой. Он пошевелился, приоткрыл глаза, посмотрел вокруг себя и прошептал:      - А, это вы, сэр... отец мой!      Гленарван, задыхаясь от волнения, был не в силах ответить и, опустившись на колени возле чудом спасенного мальчика, заплакал от радости.

    15. ИСПАНСКИЙ ЯЗЫК ЖАКА ПАГАНЕЛЯ

     Роберт, избавившись от одной страшной опасности, тут же подвергся другой, пожалуй не меньшей: его едва не задушили в объятиях. Как он ни был слаб, но все же ни один из его спутников не смог удержаться от того, чтобы не прижать мальчика к сердцу. Надо полагать, что такие объятия не гибельны для больных; по крайней мере Роберт от них не умер.      Затем мысли путешественников от спасенного обратились к спасителю, и, разумеется, майору первому пришло в голову осмотреться кругом.      Шагах в пятидесяти он увидел человека очень высокого роста, неподвижно стоявшего на уступе у самой подошвы горы. У ног его лежало длинное ружье. У этого столь неожиданно появившегося незнакомца были широкие плечи, длинные волосы, схваченные кожаным ремешком. Рост его превышал шесть футов, смуглое лицо было раскрашено: переносица красной краской, веки - черной, лоб - белой. Одет он был, как полагается жителю пограничной полосы Патагонии: на нем был великолепный, сшитый жилами страуса плащ из шкуры гуанако, пушистой шерстью наружу, и разукрашенный красными фантастическими узорами. Под плащом виднелась нижняя одежда из лисьего меха, туго стянутая в талии и впереди заканчивающаяся клинышком. На поясе висел мешочек с красками для раскрашивания лица. Обувь его была сшита из бычьей кожи и у лодыжек крестообразно перевязана ремешками.      Несмотря на пеструю раскраску, лицо патагонца было величественно и обличало недюжинный ум. Стоя в позе, полной достоинства, он ждал, что произойдет. Эту неподвижную и внушительную фигуру, стоящую на скалистом пьедестале, можно было принять за статую, олицетворяющую бесстрастие.      Заметив патагонца, майор указал на него Гленарвану, и тот быстро подошел к нему. Патагонец сделал два шага вперед. Гленарван схватил его руку и крепко пожал. В глазах лорда, во всем его облике, в его сияющем лице светилась такая признательность, такая горячая благодарность, что патагонец не мог не понять его. Он слегка наклонил голову и произнес несколько слов, которые, однако, ни майор, ни его друг не поняли.      Тогда патагонец, внимательно всмотревшись в чужестранцев, заговорил на другом языке, но и на этот раз его не поняли. Впрочем, некоторые произнесенные туземцем фразы показались Гленарвану похожими на испанский язык, на котором он знал несколько обиходных слов.      - Espanol? [Испанец?] - спросил он.      Патагонец кивнул головой сверху вниз - движение, имеющее у всех народов одинаковое значение.      - Отлично, - заявил майор, - теперь дело за нашим другом Паганелем. Хорошо, что ему пришло в голову изучать испанский язык!      Позвали Паганеля. Он немедленно прибежал и приветствовал патагонца с чисто французской грацией, которую тот, по всей вероятности, не смог оценить. Географу тотчас же рассказали обо всем.      - Чудесно! - воскликнул он.      И, широко открывая рот, чтобы яснее выговаривать, он проговорил:      - Vos sois urn homem de bem! [Вы славный человек!]      Туземец внимательно слушал, но ничего не отвечал.      - Он не понимает, - промолвил географ.      - Быть может, вы неправильно произносите? - высказал предположение майор.      - Возможно. Произношение дьявольское!      И Паганель снова повторил свою любезную фразу, но результат был все тот же.      - Изменим фразу, - сказал географ и произнес медленно и внушительно: - Sem duvida, um Patagao? [Конечно, вы патагонец?]      Тот по-прежнему молчал.      - Dizeime! [Отвечайте!] - добавил Паганель.      Патагонец и на этот раз не проронил ни слова.      - Vos compriendeis? [Вы понимаете?] - закричал Паганель так громко, что едва не порвал себе голосовые связки.      Было очевидно, что индеец ничего не понимал, так как наконец ответил по-испански:      - No comprendo [не понимаю].      Теперь настала очередь Паганеля изумляться, и он с видимым раздражением спустил очки со лба на глаза.      - Пусть меня повесят, если я понимаю хоть слово на этом дьявольском наречии! - воскликнул он. - По-видимому, это арауканское наречие.      - Да нет же, - отозвался Гленарван, - этот человек, несомненно, ответил по-испански.      И повернувшись к патагонцу, он вновь спросил его:      - Espanol?      - Si, si! [Да, да!] - ответил туземец.      Паганель остолбенел от удивления, майор и Гленарван переглянулись.      - Я боюсь, мой ученый друг, - начал, слегка улыбаясь, майор, - не произошло ли здесь какого-нибудь недоразумения и не стали ли вы жертвой своей рассеянности, которая, как мне кажется, вас неотступно преследует?      - Что? Что? - насторожился географ.      - Дело в том, что патагонец, несомненно, говорит по-испански.      - Он?      - Да, он! Не изучили ли вы случайно какой-нибудь другой язык, приняв его...      Мак-Наббс не успел договорить. Негодующий возглас Паганеля, сопровождаемый возмущенным пожатием плеч, прервал его.      - Вы слишком многое позволяете себе, майор, - сказал Паганель сухо.      - Так почему же вы его не понимаете? - ответил Мак-Наббс.      - Не понимаю его потому, что туземец говорит на плохом испанском наречии, - ответил раздраженно географ.      - Вы считаете, что он говорит на плохом наречии, потому что не понимаете его? - спокойно сказал майор.      - Послушайте, Мак-Наббс, - вмешался Гленарван, - ваше предположение невероятно. Как ни рассеян наш друг Паганель, но вряд ли можно допустить, чтобы он вместо одного языка изучил другой.      - Тогда, дорогой Эдуард, или лучше вы, почтенный Паганель, объясните мне происходящее.      - Я ничего не хочу объяснять, - ответил географ. - Я свидетельствую: вот книга, по которой я ежедневно изучал испанский язык. Взгляните на нее, майор, и вы увидите, что я не ввожу вас в заблуждение!      С этими словами Паганель начал рыться в своих многочисленных карманах и спустя некоторое время вытащил весьма потрепанный томик и торжествующе подал его майору. Тот взял книжку и взглянул на нее.      - Это что за литературное произведение? - спросил он.      - Это "Луизиада", - ответил Паганель, - великолепная героическая поэма, которая...      - "Луизиада"? - воскликнул Гленарван.      - Да, друг мой, не более не менее, как "Луизиада" великого Камоэнса!      - Камоэнса? - повторил Гленарван. - Но, бедный друг мой, ведь Камоэнс португалец! Вы, значит, в течение шести недель изучаете португальский язык!..      - Камоэнс... "Луизиада"... Португальский язык... - вот все, что мог пролепетать Паганель.      Глаза его под очками смущенно забегали, тотчас раздался гомерический смех обступивших его спутников.      Патагонец и бровью не повел. Он спокойно ждал объяснения этой непонятной ему сцены.      - Ах я безумец, ах сумасшедший! - воскликнул наконец Паганель. - Так вот что произошло! И все это не шутка! Все это произошло со мной! Да ведь это вавилонское смешение языков! Ах, друзья мои, друзья мои! Подумайте только: ехать в Индию и очутиться в Чили! Изучать испанский язык, а выучить португальский! Нет, это слишком! И если так будет продолжаться, то в один прекрасный день вместо того, чтобы выбросить в окно свою сигару, я выброшусь сам!      Наблюдая, как Паганель относится к своему злоключению, видя, как он переживает эту досадную неудачу, нельзя было не смеяться, и он первый подал тому пример.      - Смейтесь, друзья мои, смейтесь от всей души! - повторял он. - Поверьте, я сам больше всех смеюсь над собой! - Тут он так захохотал, как, по всей вероятности, не хохотал ни один ученый в мире.      - Тем не менее мы все же остались без переводчика, - промолвил майор.      - О, не приходите в отчаяние, - отозвался Паганель, - португальский и испанский языки настолько схожи, что я даже перепутал их, но это сходство поможет мне быстро исправить ошибку, и вскоре я смогу поблагодарить этого достойного патагонца на языке, которым он столь хорошо владеет.      Паганель не ошибся, ибо через несколько минут ему удалось обменяться с туземцем несколькими словами. Географ узнал, что патагонца зовут Талькав, что на арауканском языке значит "громовержец". По всей вероятности, это прозвище было ему дано благодаря его искусству в обращении с огнестрельным оружием.      Но особенно обрадовался Гленарван тому, что патагонец оказался профессиональным проводником по пампе. Встреча с патагонцем являлась такой необыкновенной удачей, что все окончательно уверовали в успех экспедиции, и никто больше не сомневался в спасении капитана Гранта.      Между тем путешественники вернулись с индейцем к Роберту. Мальчик протянул руки к туземцу, и тот безмолвно положил ему на голову руку. Он осмотрел мальчика, ощупал ушибленные места. Затем, улыбаясь, пошел к берегу реки, сорвал там несколько пучков дикого сельдерея и, вернувшись, натер ими тело больного. Благодаря этому чрезвычайно осторожному массажу мальчик почувствовал прилив сил, и было очевидно, что несколько часов покоя поставят его на ноги.      Итак, было решено, что этот день, а также следующую ночь посвятят отдыху. К тому же надлежало обсудить и решить два важных вопроса: о пище и о транспорте. Ни съестных припасов, ни мулов у путешественников не было. К счастью, с ними был Талькав. Теперь этот проводник, привыкший сопровождать путешественников вдоль границы Патагонии, один из самых умных местных бакеанос, взялся снабдить Гленарвана всем необходимым для его небольшого отряда. Он предложил отправиться в индейскую "тольдерию" (деревню), находившуюся всего в четырех милях от них, где, по его словам, можно достать все необходимое для экспедиции. Это предложение сделано было наполовину при помощи жестов, наполовину при помощи испанских слов, которые Паганелю удалось понять. Оно было принято. Гленарван и его ученый друг, простившись с товарищами, немедленно направились вслед за проводником-патагонцем вверх по течению реки.      Полтора часа они шли быстро, едва поспевая за великаном Талькавом. Вся прилегавшая к подножию Кордильер местность отличалась красотой и замечательным плодородием. Сменяя друг друга, тянулись тучные пастбища. Казалось, тут свободно могло прокормиться стотысячное стадо жвачных животных. Широкие пруды, соединенные между собой частой сетью речек, обильно питали-влагой зеленеющие равнины. Черноголовые лебеди игриво плескались в этом водяном царстве, оспаривая его у множества страусов, резвившихся среди льяносов [высокотравные степи в Южной Америке]. Царство пернатых, шумное, яркое по краскам, было очень разнообразно. "Изакас" - изящные, серенькие с белыми полосками горлицы - и желтые "кардиналы" красовались на ветвях деревьев, словно живые цветы. Перелетные голуби мчались куда-то вдаль, и стая разнообразных воробьев - "чинголос", "ильчуэрос", "монхитас" - преследовали друг друга, наполняя воздух пронзительным чириканьем. Жак Паганель восторженно любовался всем окружающим, и с его уст непрерывно срывались восклицания, к большому удивлению патагонца, считавшего вполне естественным, что по воздуху летают птицы, на прудах плавают лебеди, а на лугах растут травы. Ученому-географу не пришлось ни жалеть о предпринятой прогулке, ни жаловаться на ее продолжительность. Они уже достигли становища индейцев, а ему показалось, что он только что пустился в путь. Тольдерия раскинулась в глубине долины, сжатой отрогами Анд. Здесь, в шалашах из ветвей, жило человек тридцать туземцев-кочевников, которые пасли огромные стада тучных коров, быков, лошадей и овец. Они перегоняли их с пастбища на пастбище и всюду находили для своих четвероногих питомцев обильную пищу.      Андо-перуанцы - помесь племен арауканов, пуэльче и аукассов. Цвет их кожи имеет оливковый оттенок, они среднего роста, коренастые, с почти круглым овалом лица, низким лбом, выдающимися скулами, тонкими губами, с женоподобными чертами, тупым выражением лица. Антрополог сразу сказал бы, что эти туземцы не являются представителями чистой расы. Вообще они были мало интересны, но Гленарвану нужны были не они, а их стада. А поскольку у кочевников имелись быки и лошади, то ему больше от них ничего и не требовалось.      Талькав взялся вести переговоры и быстро пришел к соглашению. В обмен на семь низкорослых лошадок аргентинской породы с полной сбруей, сто фунтов сушеного мяса, несколько мер риса и несколько бурдюков для воды индейцы соглашались (вместо вина или рома, что для них было более ценно) взять двадцать унций золота, назначение которого они прекрасно знали. Гленарван хотел купить восьмую лошадь для патагонца, но тот дал понять, что в этом нет нужды.      Торг был закончен. Гленарван распрощался со своими новыми "поставщиками", как их назвал Паганель, и меньше чем через полчаса все трое вернулись в лагерь. Там их встретили восторженными криками, которые, по правде говоря, относились больше к съестным припасам и верховым лошадям. Все закусили с большим аппетитом.      Поел немного и Роберт. Его силы почти восстановились.      Остаток дня был посвящен полному отдыху. Говорили понемногу обо всем: о милых спутницах, оставленных на яхте, о самой яхте, о капитане Джоне Манглсе, о его славной команде, о Гарри Гранте, который, возможно, был где-нибудь недалеко.      Паганель не расставался с индейцем - он сделался тенью Талькава. Географ был вне себя от радости: наконец-то он увидел настоящего патагонца, рядом с которым он казался карликом, патагонца, могущего почти соперничать своим ростом с мексиканским императором Максимилианом и с тем негром из Конго, восьми футов ростом, которого видел ученый Ван-дер-Брок. Паганель оглушал невозмутимого Талькава испанскими фразами, и тот терпеливо выслушивал его. На этот раз географ изучал испанский язык без книги. Слышно было, как он явственно произносил испанские слова, напрягая то горло, то язык, то челюсти.      - Если я не усвою произношения, то будьте снисходительны ко мне, - повторял он майору. - Но мог ли я когда-нибудь предполагать, что испанскому языку меня будет обучать патагонец!

    16. РИО-КОЛОРАДО

     На следующий день, 22 октября, в восемь часов утра Талькав подал сигнал к отправлению. Аргентинская равнина между двадцать вторым и сорок вторым градусами долготы понижается с запада на восток: путешественникам предстояло только спускаться по отлогому склону к морю.      Когда патагонец отказался от предложенной лошади, Гленарван решил, что Талькав, подобно местным проводникам, предпочитает идти пешком, - что при его длинных ногах было, конечно, легко.      Но Гленарван ошибся.      В момент отъезда Талькав свистнул по-особому, и тотчас же из соседней рощицы выбежала великолепная аргентинской породы рослая лошадь. Это было необыкновенно красивое животное караковой масти, выносливое, гордое, смелое и горячее. Маленькая, изящно посаженная голова, раздувающиеся ноздри, глаза, полные огня, широкие подколенки, крутой загривок, высокая грудь, длинные бабки - словом, все говорило о силе и гибкости. Мак-Наббс, знаток лошадей, не мог вдоволь налюбоваться этим представителем пампаских коней, он находил у него некоторое сходство с английским гунтером. Красавец конь носил имя Таука, что на патагонском языке значит "птица", и, несомненно, заслуживал это прозвище.      Лишь только Талькав вскочил на коня, тот встал на дыбы и рванулся вперед. Нельзя было не залюбоваться патагонцем, этим великолепным наездником. Его снаряжение заключалось в двух охотничьих приспособлениях, бывших в большом ходу в аргентинских равнинах: бола и лассо. Бола состоит из трех шаров, соединенных кожаным ремнем. Индеец бросает их с расстояния в сто шагов в преследуемого зверя или врага столь метко, что этот снаряд опутывает ноги жертвы и она тут же падает. Итак, в руках индейца - это грозное оружие, и владеет он им с поразительной ловкостью. Лассо - ремень, футов в тридцать длиной, туго сплетенный из двух кожаных полос, заканчивается затяжной петлей, скользящей по железному кольцу. Эту затяжную петлю бросают правой рукой, в то время как левой держат ремень, конец которого крепко прикреплен к седлу. Длинный, перекинутый через плечо карабин дополнял вооружение патагонца.      Талькав, не замечая, по-видимому, восторга, вызванного его изящной, непринужденной и гордой осанкой, стал во главе отряда, и все двинулись в путь. Всадники то скакали галопом, то ехали шагом, ибо аргентинским лошадям, видимо, рысь была несвойственна. Роберт ехал верхом так смело, что Гленарван уверился в его способности крепко держаться в седле.      Пампа начинается у самого подножия Кордильер. Ее можно делить на три зоны: первая идет от хребта Анд и покрыта низкорослыми деревьями и кустарником, она тянется на двести пятьдесят миль; вторая, шириной в четыреста пятьдесят миль, поросшая великолепными травами, кончается в ста восьмидесяти милях от Буэнос-Айреса. Отсюда до самого моря путешественник едет безбрежными лугами и мнет поросли люцерны и чертополоха, - это третья зона пампы.      Когда отряд Гленарвана выехал из ущелий Анд, то прежде всего натолкнулся на множество подвижных песчаных дюн, называемых "меданос". Если в дюнах корни растений глубоко не переплетены между собой, то ветер гонит песок словно морские волны. Этот песок, необыкновенно мелкий, при малейшем дуновении взвивается легким облаком, превращаясь порой в настоящие смерчи, поднимающиеся на большую высоту. Это зрелище одновременно и радует взор и неприятно для глаз. Радует, ибо трудно вообразить себе что-либо более своеобразное, чем эти бродящие по равнине смерчи: то сталкивающиеся, то смешивающиеся, падающие и вновь вздымающиеся в каком-то хаотическом беспорядке; оно неприятно, ибо от бесчисленных меданос в воздухе отделяется мельчайшая пыль, проникающая в глаза, как плотно их ни прикрывай.      Это явление, вызванное северным ветром, продолжалось в течение почти всего дня. Тем не менее отряд быстро двигался вперед, и к шести часам вечера оставшиеся в сорока милях позади Кордильеры лишь смутно чернели на горизонте, терялись в вечернем тумане.      Путешественники, несколько утомленные, пройдя добрых тридцать восемь миль, с удовольствием приветствовали час отдыха. Привал сделали на берегу быстрой реки Неукен, мутные, бурные воды которой мчались меж высоких красных утесов. Неукен называется у некоторых географов "Рамид", у других - "Комоэ" и берет свое начало среди озер, известных только индейцам.      Ни ночью, ни в течение следующего дня не произошло ничего примечательного. Ехали быстро и без приключений. Ровная местность и умеренная температура облегчали путешествие. Все же около полудня солнечные лучи стали палящими. Вечером горизонт на юго-западе заволокло тучами - верный признак перемены погоды. Патагонец не мог не знать этого и указал географу пальцем на западную часть неба.      - Знаю, - отозвался Паганель и, обращаясь к спутникам, сказал: - Погода меняется к худшему. Нам придется познакомиться с "памперо".      И объяснил, что памперо, чрезвычайно сухой юго-западный ветер, - частое явление в аргентинских равнинах. Талькав не ошибся: ночью памперо задул с ужасной силой, причиняя немалые страдания людям, располагавшим только пончо. Лошади улеглись на землю, а люди сбились в кучу подле них. Гленарван боялся, что ураган задержит их, но Паганель, поглядев на барометр, успокоил его:      - Обычно памперо свирепствует три дня подряд, на что безошибочно указывает барометр. Но если барометр поднимается, как в данном случае, то все ограничивается несколькими часами яростного шквала. Успокойтесь, мой друг, на рассвете небо снова прояснится.      - Вы говорите, словно по книге читаете, Паганель, - заметил Гленарван.      - Я сам словно книга, - ответил географ, - и вы можете, не стесняясь, эту книгу перелистывать.      Книга не ошиблась: в час ночи ветер вдруг стих, и путешественники могли восстановить силы крепким сном. Проснулись освеженными, бодрыми, в особенности Паганель, который, похрустывая суставами, весело потягивался, словно щенок.      Было 24 октября. Прошло десять дней со времени отъезда путешественников из Талькауано. До места, где Рио-Колорадо пересекается тридцать седьмой параллелью, оставалось еще девяносто три мили, то есть три дня пути. Во время этого переезда через Американский материк лорд Гленарван нетерпеливо ожидал встречи с туземцами, надеясь через патагонца, с которым Паганель стал уже недурно объясняться, выведать у них какие-нибудь сведения о капитане Гранте. Но они ехали по местам, редко посещаемым индейцами, так как проезжие дороги, ведущие из Аргентинской республики к Кордильерам, проходят севернее. Индейцы-кочевники или оседлые, живущие под властью касиков, тоже не попадались. А если случайно вдали показывался какой-нибудь всадник-кочевник, то он спешил ускакать прочь, отнюдь не желая вступать в сношения с незнакомцами. Подобный отряд внушал подозрение и мирному всаднику, отважившемуся в одиночестве путешествовать по здешней равнине, и любому бандиту, заставляя его остерегаться этих восьми вооруженных людей, ехавших на быстрых конях; одинокий путник в этих пустынных местах мог заподозрить в них злоумышленников, и потому им никак не удавалось побеседовать ни с честными людьми, ни с грабителями и приходилось, пожалуй, сожалеть, что на пути не попадалась банда растреадорес [грабители на равнинах], даже если бы и пришлось начать с ними разговор, обменявшись предварительно ружейными выстрелами.      Однако, как ни приходилось Гленарвану сожалеть о том, что он никого не встречал, что, естественно, затрудняло их поиски, все же произошло нечто, неожиданно подтвердившее правильность толкования документа.      Не раз отряд пересекал на пути через пампу всевозможные тропы и среди них дорогу, ведущую из Кармена в Мендосу, которую легко можно было узнать по грудам костей домашних животных: мулов, лошадей, овец, быков. Эти кости, обглоданные хищными птицами и побелевшие на воздухе, служили как бы вехами тропы. Их были тысячи, и, несомненно, не один человеческий скелет смешал здесь свой прах с останками животного.      До сих пор Талькав не задал ни одного вопроса относительно маршрута, намеченного путешественниками, хотя понимал, конечно, что отряд не стремится выйти ни на одну из дорог пампы, не имеет целью достичь ни деревень, ни городов или учреждений аргентинских провинций. Каждое утро отряд, выезжая, направлялся навстречу восходящему солнцу и в течение всего дня не уклонялся никуда в сторону, а вечером, когда делали привал, заходящее солнце всегда стояло за спиной. По всей вероятности, Талькаву, как проводнику, должно было казаться странным, что не он ведет путешественников, а те ведут его. Но если он удивлялся, то, со свойственной индейцам сдержанностью, молчал и, пересекая тропинки, по которым отряд не желал следовать, никаких замечаний не делал. Однако в тот день, когда отряд достиг вышеупомянутой дороги из Кармена в Мендосу, Талькав остановил коня и, обратившись к Паганелю, сказал:      - Эта дорога на Кармен.      - Ну да, милейший патагонец, - ответил географ, стараясь как можно лучше выговаривать испанские слова, - это дорога из Кармена в Мендосу.      - Мы поедем не по ней? - спросил Талькав.      - Нет, - ответил Паганель.      - Куда же мы направляемся?      - На восток.      - Это значит, что мы никуда не попадем.      - Как знать!      Талькав замолчал и взглянул с глубоким удивлением на ученого. Однако он ни на минуту не допускал, что Паганель шутит. Индеец, сам относящийся всегда ко всему серьезно, не понимал шуток.      - Итак, вы не едете в Кармен? - спросил он, помолчав немного.      - Нет, - ответил Паганель.      - И в Мендосу - тоже не едете?      - И туда не едем.      В этот момент Гленарван, подъехав к Паганелю, спросил, что говорит ему Талькав и почему он остановился.      - Он спрашивает, куда мы направляемся: в Кармен или Мендосу, - пояснил Паганель, - и очень удивлен, узнав, что мы не едем ни в одно из этих мест.      - Действительно, наш маршрут должен ему казаться очень странным, - заметил Гленарван.      - Видимо, так. Он утверждает, что мы никуда не приедем.      - Послушайте, Паганель, не могли бы вы ему разъяснить цель нашей экспедиции и почему нам важно попасть именно на восток?      - Это будет очень трудно, - ответил Паганель, - ибо индеец ничего не понимает в географических градусах, а история документа покажется ему фантастической.      - Но что именно он не поймет, историю документа или самого историка? - серьезно спросил майор.      - Ах, Мак-Наббс! - воскликнул Паганель. - Вы все еще продолжаете сомневаться в моем испанском языке!      - Ну так попытайтесь объяснить ему, мой почтенный друг! - ответил тот.      - Попытаюсь.      Паганель подъехал к патагонцу и принялся объяснять ему цель экспедиции. Географу часто приходилось прерывать свое объяснение то из-за недостатка слов, то вследствие трудности передать некоторые особенности дела и разъяснить дикарю кое-какие непонятные для него подробности. Любопытно было наблюдать ученого: он жестикулировал, он произносил слова по слогам, он так надрывался, что пот градом катился у него со лба. Когда ему не хватило слов, то пришлось прибегнуть к помощи рук. Паганель, соскочив с лошади, начал чертить на песке географическую карту, где меридианы пересекались с параллелями, где изображены были два океана, где проходила дорога в Кармен. Никогда ни один преподаватель не бывал еще в столь затруднительном положении. Талькав невозмутимо следил за всеми движениями географа, но нельзя было угадать, понимает он его или нет.      Урок географии длился более получаса. Наконец Паганель умолк, вытер струившийся по лицу пот и взглянул на патагонца.      - Понял он? - спросил Гленарван.      - Сейчас выясним, - ответил Паганель. - Но если он ничего не понял, то от дальнейших пояснений я отказываюсь.      Талькав стоял неподвижно. Он молчал. Взгляд его был прикован к начерченной на песке карте, которую мало-помалу сдувало ветром.      - Ну? - спросил его Паганель.      Казалось, что Талькав не слышал вопроса. Ученый уже заметил ироническую улыбку майора и, задетый за живое, собирался было с новой энергией возобновить урок географии, но тут патагонец жестом остановил его.      - Вы ищете пленника? - спросил он.      - Да, - ответил Паганель.      - И ищете его именно на протяжении того пути, который тянется от солнца заходящего к солнцу восходящему? - прибавил Талькав, пользуясь индейской манерой выражаться для определения дороги с запада на восток.      - Вот именно.      - Это ваш бог вручил волнам огромного моря тайну пленника?      - Да, сам бог.      - Ну так пусть исполнится воля его, - с некоторой торжественностью сказал Талькав, - мы направимся на восток, и если надо будет, то дойдем до самого солнца.      Паганель, придя в восторг от своего ученика, тотчас же перевел товарищам ответы индейца.      - Какой умный народ! - прибавил он. - Я уверен, что из двадцати крестьян моей страны девятнадцать ничего не поняли бы из моих объяснений.      Гленарван попросил узнать у патагонца, не слыхал ли он о каких-либо чужестранцах, попавших в плен к индейцам пампасов. Паганель задал индейцу этот вопрос и стал ждать ответа.      - Как будто слыхал, - ответил патагонец.      Этот ответ был немедленно переведен на английский язык, и семь путешественников, окружив патагонца, вперили в него вопросительные взгляды.      Паганель, волнуясь и с трудом подбирая слова, продолжал задавать столь интересующие его вопросы, в то время как взгляд его, устремленный на важное лицо патагонца, казалось, пытался прочесть ответ раньше, чем тот слетит с его губ.      Каждое испанское слово патагонца географ повторял по-английски, и таким образом его спутники слышали ответы как бы на родном языке.      - Кто был этот пленник? - спросил Паганель.      - Это чужестранец, европеец, - ответил Талькав.      - Вы видели его?      - Нет, но я знаю о нем по рассказам индейцев. Он был храбрец. У него было сердце быка.      - Сердце быка! - повторил Паганель. - Ах, что за чудесный образ! Вы поняли, друзья мои? Он хочет сказать "мужественный человек"!      - Мой отец! - крикнул Роберт Грант. Потом, обращаясь к Паганелю, он спросил: - Как сказать по-испански: "Это мой отец"?      - Es mi padre, - ответил географ.      Тогда Роберт взял Талькава за руки и с нежностью произнес:      - Es mi padre!      - Su padre! [Его отец!] - воскликнул патагонец, и взгляд его просветлел.      Он обнял мальчика, снял с седла и с удивлением и симпатией вглядывался в него. Умное, спокойное лицо индейца выражало сочувствие.      Но Паганель не закончил еще своих расспросов. Где находился этот пленник? Что он делал? Когда имен-но Талькав слышал о нем? Все эти вопросы теснились одновременно в его уме. Ответы последовали незамедлительно.      Паганель узнал, что европеец был в плену у одного из индейских племен, кочующих по области между реками Колорадо и Рио-Негро.      - Но где же он находился в последнее время? - спросил Паганель.      - У касика Кальфоукоура, - ответил Талькав.      - Вблизи того пути, по которому мы следуем!      - Да.      - А кто такой этот касик?      - Он вождь индейского племени пойуче, человек с двумя языками, с двумя сердцами.      - То есть он хочет сказать, что этот вождь - человек двуличный как на словах, так и на деле, - пояснил Паганель, предварительно переведя дословно это красивое, образное выражение. - Сможем ли мы спасти нашего друга? - спросил он.      - Возможно, если он все еще находится в руках индейцев.      - А когда вы о нем слышали в последний раз?      - Уже давно. С тех пор солнце дважды посылало пампе лето.      Радости Гленарвана не было предела. Время, указанное патагонцем, совпадало с датой документа. Оставалось выяснить еще один вопрос у Талькава, и Паганель поспешил сделать это.      - Вы говорите об одном пленнике, - сказал он, - а разве их было не трое?      - Не знаю.      - И вы ничего не знаете о том, что теперь с пленником?      - Ничего.      На этом разговор закончился. Возможно, что трое пленников давно были разлучены друг с другом. Но из слов патагонца, несомненно, явствовало, что среди индейцев шел разговор о каком-то европейце, попавшем к ним в плен. Время, когда это произошло, место, где находился пленник, даже образная фраза патагонца о его отваге - все, несомненно, относилось к капитану Гарри Гранту.      На следующий день, 25 октября, путешественники с новой энергией продолжали путь на восток. Ехали по печальной, однообразной, бесконечной равнине, на местном наречии именуемой "травесиас" [пустынные районы]. Глинистая почва, отданная во власть ветров, представляла гладкую поверхность: ни камня, ни булыжника, лишь порой они попадались на дне какого-нибудь бесплодного, пересохшего оврага или по берегам прудков, вырытых руками индейцев. Изредка встречались низкорослые рощи с темными верхушками, их то там, то сям прорезали белые рожковые деревья, стручки которых сладки, - они освежают и приятны на вкус. Показывались порой рощицы "чанара", дикий терновник и всевозможные виды колючих кустарников, чахлый вид которых говорил уже о бесплодии почвы.      День 26 октября был утомителен. Необходимо было добраться до Рио-Колорадо. Кони, подгоняемые всадниками, неслись с такой быстротой, что отряд в тот же вечер достиг красавицы реки пампы. Индейское название ее Кобу-Лебу означает "великая река". Пересекая на значительном протяжении пампу, она впадает в Атлантический океан. Там, вблизи устья, происходит любопытное явление: количество воды в реке по мере приближения к океану уменьшается, - потому ли, что почва дна реки впитывает в себя влагу, потому ли, что вода испаряется, но причину этого столь редкого явления до сей поры не выяснили.      Добравшись до Рио-Колорадо, Паганель, как географ, прежде всего искупался в ее водах, окрашенных красноватой глиной. Он был удивлен глубиной реки - явление, объяснявшееся таянием снегов под влиянием летнего солнца; больше того, река оказалась столь широкой, что лошади не в состоянии были переплыть ее. К счастью, двигаясь вверх по течению, путешественники обнаружили висячий мост, сделанный индейцами из плетеных гибких ветвей, скрепленных между собой ремнями. Через этот мост маленькому отряду удалось перебраться на левый берег, где он расположился лагерем.      Прежде чем уснуть, Паганель задался целью точно определить местонахождение Рио-Колорадо и самым тщательным образом нанес эту реку на карту - за отсутствием Яру-Дзангбо-Чу, которая вдали от него низвергала свои воды с Тибетских гор.      Следующие два дня, 27 и 28 октября, путешествие прошло благополучно. Все та же природа, все та же бесплодная почва. Никогда еще пейзаж не выглядел более однообразным, никогда окрестность не казалась более унылой. Между тем почва становилась очень влажной. Приходилось перебираться через затопленные водой низины, так называемые "каньадас", и через никогда не пересыхавшие мелкие лагуны - "эстерос", заросшие водяными травами. Вечером лошади остановились на берегу большого озера Лаукем, вода которого содержит очень много минеральных веществ, индейцы зовут его "Горьким озером". В 1862 году оно было свидетелем жестокой расправы аргентинских войск с туземцами.      Здесь путешественники расположились, как обычно, лагерем, и ночь прошла бы спокойно, если бы вокруг не было обезьян-сапажу и диких собак. Эти шумные животные исполняли, видимо в честь европейцев, одну из тех примитивных симфоний, от которой, пожалуй, не отрекся бы какой-нибудь композитор грядущих лет.

    17. ПАМПА

     Аргентинские пампы простираются от тридцать четвертого до сорокового градуса южной широты. Слово "пампа" арауканское, оно означает "равнина, поросшая травой", и это название очень подходит к этому краю. Древовидные мимозы западной ее части, роскошные травы восточной придают этой равнине своеобразный характер. Эта растительность уходит глубокими корнями в слой земли, под которым лежит красная или желтая глинисто-песчаная подпочва. Если бы геологи начали изучать эти отложения третичного периода, то обнаружили бы здесь неисчерпаемые богатства. Там гниет бесчисленное множество стародавних скелетов. Индейцы утверждают, что это кости вымершей великой породы броненосцев-тату, и прах этих сгнивших животных скрывает всю первичную историю этих равнин.      Американские пампы - такая же географически обособленная область, как саваны Страны Великих Озер или степи Сибири. Климат пампы, будучи континентальным, отличается более суровой зимой и более знойным летом, чем климат провинции Буэнос-Айрес, ибо, по словам Паганеля, океан зимой постепенно отдает земле то тепло, которое поглощает у нее летом. Этим объясняется то, что на островах держится более ровная температура, чем в глубине материков [по этой причине зима в Исландии мягче, чем в Ломбардии]. И вот почему климат западной части пампы не отличается тем однообразием, которое наблюдается на побережье благодаря близости Атлантического океана. В западной части наблюдается резкая смена температур: то суровые холода, то жгучая жара. Осенью, то есть в апреле и мае, нередко идут проливные дожди. Но в описываемое нами время года погода стояла очень сухая и чрезвычайно жаркая.      На рассвете отряд двинулся в путь, предварительно определив направление. Грунт, скрепленный корнями деревьев и кустов, сделался совершенно твердым. Исчез мельчайший песок, из которого образовывались дюны, исчезла пыль, клубившаяся в воздухе.      Лошади шли бодрым шагом среди "паха-брава" - высокой травы, в которой индейцы укрываются во время грозы. Все реже и реже встречались водоемы, где росли ивы и местное растение "gugnerium argenteum", любящее близость пресной воды. Кони, встретив в лощинах воду, спешили воспользоваться этим и пили вволю, словно торопясь запастись влагой на будущее время. Талькав старался ехать впереди, обследуя кусты и распугивая "чолинас" - опаснейших гадюк, от укуса которых менее чем через час погибает даже бык. Проворный конь Талькава перескакивал через густые кусты, помогая хозяину прокладывать путь тем, кто ехал позади.      Итак, путешествие по ровным, прямым равнинам не представляло трудности, и отряд подвигался быстро. Природа окрест была однообразна, ни камня, ни валуна на сто миль вокруг. Беспредельное, нескончаемое однообразие! Не было даже намека на какой-либо пейзаж, или происшествие, или естественную неожиданность! Нужно было быть Паганелем, ученым-энтузиастом, чтобы замечать нечто там, где ничего не было приметного, и любоваться мелочами такой дороги. Что же радовало его здесь? Он сам не мог бы ответить. Может быть, какой-нибудь кустик, порой, быть может, травка. Но даже столь малого было достаточно, чтобы развязать язык словоохотливому географу, и он поучал Роберта, который охотно внимал ему.      Весь день, 29 октября, перед глазами наших всадников простиралась та же нескончаемо-однообразная равнина. Около двух часов пополудни заметили на земле под ногами лошадей много костей каких-то животных. То были истлевшие и побелевшие останки огромного стада быков. Но эти скелеты не были разбросаны в беспорядке, как обычно валяются скелеты обессиленных, павших в пути одно за другим животных. Никто не мог объяснить, почему на таком небольшом пространстве собрано такое множество скелетов. Это было загадкой даже для Паганеля, и он обратился за разъяснениями к Талькаву. Тот не замедлил удовлетворить его любопытство.      Восклицание географа: "Быть не может!" - и последовавший за этим утвердительный кивок головы патагонца очень заинтересовали всех присутствующих.      - Что же это такое? - спросили они Паганеля.      - Молния! - ответил географ.      - Как! Молния способна произвести подобное опустошение? - воскликнул Том Остин. - Убить наповал стадо в пятьсот голов!      - Талькав это утверждает, и Талькав не ошибается. Я в данном случае верю ему, ибо грозы в пампе отличаются особой яростью. Лишь бы нам не испытать этого на себе!      - Что-то очень жарко, - промолвил Вильсон.      - Термометр показывает тридцать градусов в тени, - отозвался Паганель.      - Это меня не удивляет, - сказал Гленарван, - я чувствую себя так, словно по мне пробегает электрический ток. Будем надеяться, что эта жара недолго продержится.      - К сожалению, - возразил Паганель, - нам нечего рассчитывать на перемену погоды, на горизонте - ни облачка!      - Тем хуже, - заметил Гленарван, - наши лошади измучены зноем. Тебе, мой мальчик, не слишком жарко? - спросил он Роберта.      - Нет, сэр, - ответил мальчуган, - я люблю жару, она приятна!      - Особенно зимой, - глубокомысленно заметил майор, попыхивая сигарой.      Вечером сделали привал у заброшенного ранчо - глиняной мазанки с соломенной крышей; ранчо было обнесено частоколом, правда полусгнившим, но все же ночью он мог защитить лошадей от нападения лисиц. Самим лошадям эти звери не в силах причинять вреда, но они, хитрецы, перегрызают их недоуздки, и лошади пользуются этим, чтобы вырваться на свободу.      В нескольких шагах от ранчо была вырыта яма, служившая, очевидно, очагом, в ней еще сохранилась остывшая зола. Внутри ранчо имелась скамья, убогое ложе из бычьей кожи, котелок, вертел и чайник для кипячения "матэ". Матэ - напиток из настоя сушеных трав, очень распространенный в Южной Америке, так сказать чай индейцев, его пьют сквозь соломинку, как многие американские напитки. По просьбе Паганеля Талькав приготовил несколько чашек матэ, и путешественники с удовольствием запили им свой обычный ужин, найдя индейский напиток превосходным.      На следующий день, 30 октября, солнце поднялось как бы в раскаленном тумане и залило землю жгучими лучами. Температура в этот день была исключительно высока, а на равнине, к несчастью, нигде нельзя было укрыться от зноя. Однако маленький отряд снова храбро двинулся на восток. Несколько раз в пути встречались огромные стада животных, которые, не имея сил пастись под палящим солнцем, лениво валялись на траве. Сторожей, вернее - пастухов, не было видно, лишь собаки, привыкшие, утоляя жажду, высасывать молоко у овец, сторожили огромные стада коров, телят и быков. Рогатый скот здесь очень кроткого нрава, ему не присуще инстинктивное отвращение к красному цвету, которое столь свойственно его европейским собратьям.      - Это, несомненно, объясняется тем, что здесь они пасутся на республиканских пастбищах! - заметил Паганель, очень довольный своей, быть может несколько вольной, остротой.      К полудню в пампе начались какие-то изменения, которые не могли ускользнуть от глаз путешественников, утомленных однообразием этих мест. Злаки стали попадаться реже. Вместо них появились тощие репейники и гигантские чертополохи футов в девять высотой, способные осчастливить всех ослов земного шара. Там и сям росли низкорослые колючие кустарники темно-зеленого цвета. Как ни казались они невзрачны, а на такой иссушенной почве даже они были ценны. До этих мест влага, сохранявшаяся в глинистой почве равнины, питала пастбище; и ковер травы был густ и роскошен. Но здесь этот ковер, местами истертый, местами прорванный, обнажил свою основу и обнаружил скудность почвы. Талькав указал своим спутникам на эти явные признаки возраставшей засухи.      - Я лично ничего не имею против этой перемены, - заявил Том Остин, - трава, кругом трава - это в конце концов может и надоесть.      - Да, но там, где трава, там и вода, - отозвался майор.      - О, у нас недостатка в этом нет, - вмешался Вильсон, - и где-нибудь по дороге нам, конечно, встретится река.      Если бы Паганель слышал эту фразу, то, конечно, не упустил бы случая сказать, что между Рио-Колорадо и горами аргентинской провинции протекает очень мало рек, но он в этот момент объяснял Гленарвану явление, на которое тот обратил его внимание.      С некоторого времени в воздухе чувствовался запах гари, а между тем до самого горизонта не видно было никакого огня. Не замечалось и дыма - указания на отдаленный пожар. Таким образом, это явление нельзя было объяснить какой-нибудь естественной причиной. Вскоре запах горелой травы стал так ощутителен, что все, за исключением Паганеля и Талькава, были удивлены. На вопросы друзей географ, всегда готовый объяснить любое явление, поведал им следующее:      - Мы с вами не видим огня, но чувствуем запах гари. А ведь нет дыма без огня, эта пословица не менее правдива в Америке, чем в Европе. Значит, где-то что-то горит, но у этих памп столь ровная поверхность, что воздушные течения не встречают тут никаких препятствий, и нередко запах горящей травы можно почувствовать миль за семьдесят пять.      - За семьдесят пять миль? - недоверчиво переспросил майор.      - Да, именно, - подтвердил Паганель. - Я должен только добавить, что подобные пожары часто охватывают большие пространства и порой достигают огромной силы.      - Кто же поджигает прерии? - спросил Роберт.      - Иногда молния, когда травы очень высушены зноем, а иногда сами индейцы.      - А с какой целью они это делают?      - Они утверждают - не знаю, насколько это верно, - будто после таких пожаров в пампе лучше растут злаки. Это доказывало бы, что зола удобряет почву. А я полагаю, что цель этих пожаров - уничтожение миллиардов клещей, докучающих стадам.      - Но такой энергичный способ может стоить жизни кое-кому из животных, бродящих по равнине, - заметил майор.      - Случается, что сгорают целые стада, но какое это имеет значение при таком громадном количестве!      - Я не забочусь о них - это дело индейцев, - продолжал Мак-Наббс, - я думаю о путешественниках, которые проезжают через пампу. Ведь может случиться, что они будут застигнуты и охвачены пламенем?      - Конечно! - с видимым удовольствием воскликнул Паганель. - Это иногда случается, и я ничего не имел бы против присутствовать при подобном зрелище.      - Это похоже на нашего ученого, - сказал Гленарван. - В своей любви к науке он готов сам заживо сгореть.      - Ну нет, дорогой Гленарван, я ведь прочел Купера, и его "Кожаный Чулок" научил меня, как спастись от надвигающегося пламени. Надо просто вырвать траву вокруг себя по радиусу в несколько туазов. Нет ничего проще. Поэтому я нисколько не боюсь степного пожара и всеми силами призываю его.      Однако пожеланиям Паганеля не суждено было осуществиться, и его поджаривали лишь нестерпимо жгучие лучи солнца. Лошади задыхались в этой тропической жаре. Тени ложились лишь от изредка набегавшего на огненный диск облачка. Тогда всадники подгоняли лошадей, стараясь держаться в этой освежающей тени, которую вместе с облаком гнал вперед западный ветер. Но туча скоро обгоняла лошадей, и солнце, ничем не заслоненное, вновь заливало огненными потоками иссохшую почву пампы.      Когда Вильсон заявлял, что у них имеется достаточный запас воды, то он не принял в расчет неутолимой жажды, терзавшей в течение этого дня его спутников, а утверждая, что на пути наверняка встретится какая-нибудь река, он слишком поспешил. Мало того, что на пути не видно было речек, ибо однообразно-плоская почва не представляла для них удобного русла, но даже искусственные водоемы, вырытые индейцами, и те все пересохли. Видя, что признаки засухи с каждой милей увеличиваются, Паганель спросил Талькава, где тот рассчитывает найти воду.      - В озере Салинас, - ответил индеец.      - А когда мы приедем туда?      - Завтра вечером.      Обычно путешествующие на пампе Аргентины роют колодцы и находят воду на глубине нескольких туазов. Но наши путешественники, не имея необходимых для рытья колодцев инструментов, не могли прибегнуть к этому способу. Пришлось ограничиться небольшой порцией воды, и если отряд не испытывал мучительной жажды, то все же не имел возможности утолить жажду целиком.      Вечером, после перехода в тридцать миль, сделали привал. Все рассчитывали восстановить силы крепким сном, но ночью тучи назойливых москитов и комаров не дали никому покоя. Их появление указывало на предстоящую перемену ветра, который действительно вскоре изменил направление и задул с севера. Эти проклятые насекомые обычно исчезают из той местности лишь при южном или юго-западном ветрах.      Если майор спокойно переносил мелкие жизненные невзгоды, то Паганель все время негодовал на судьбу. Он проклинал москитов и комаров, он сожалел о том, что нет подкисленной воды, которая успокаивает жгучую боль от множества укусов. И хотя майор пытался утешить географа, утверждая, что надо считать себя еще счастливым, если из трехсот видов насекомых, известных естествоиспытателям, на них напали всего лишь два, Паганель все же проснулся в плохом настроении. Однако, когда отряд на заре собирался двинуться в путь, торопить ученого не понадобилось, так как в этот день предстояло добраться до озера Салинас. Лошади очень устали. Они чуть не умирали от жажды, и хотя всадники, заботясь о них, урезали свою порцию воды, ее все же было недостаточно. Засуха давала себя чувствовать еще сильнее, а зной при северном, несущем пыль ветре, этом самуме пампы, казался еще нестерпимей.      В этот день однообразие пути было несколько нарушено, Мюльреди, ехавший впереди, вдруг повернул коня назад и сообщил о приближении отряда индейцев. К этой встрече отнеслись по-разному. Гленарвану пришло в голову, что от этих туземцев он, пожалуй, узнает что-нибудь о потерпевших крушение на "Британии". Талькав отнюдь не был рад встрече с индейцами-кочевниками, он считал их грабителями и старался избегать их.      По его указанию маленький отряд сгрудился и привел в боевую готовность свое оружие. Возможны были всякие неожиданности.      Вскоре показался отряд индейцев. Он состоял всего лишь из десяти человек, что успокоило патагонца. Индейцы подъехали на расстояние приблизительно ста шагов. Теперь их легко можно было разглядеть. Это были туземцы, принадлежавшие к пампскому племени, которое в 1833 году разгромил генерал Росас. Рослые, с высоким выпуклым лбом, оливковым оттенком кожи, они являлись прекрасными представителями индейской расы.      Одеты они были в шкуры гуанако или нутрий и вооружены копьями футов в двадцать длиной, ножами, пращами, бола и лассо. Ловкость, с которой они управляли конями, доказывала, что это были искусные наездники.      Они остановились шагах в ста от путешественников и, казалось, о чем-то совещались, крича и жестикулируя. Гленарван направил к ним своего коня. Но не успел он проехать и двух туазов, как отряд индейцев круто повернул и с невероятной быстротою скрылся из виду. Усталые лошади наших всадников никогда, конечно, не смогли бы их догнать.      - Трусы! - крикнул Паганель.      - Честные люди так быстро не убегают, - прибавил Мак-Наббс.      - Что это за индейцы? - спросил Паганель Талькава.      - Гаучо, - ответил патагонец.      - Гаучо, - повторил Паганель, поворачиваясь к своим спутникам, - гаучо! Тогда нам не стоило принимать всех этих мер предосторожности, ибо бояться их было нечего.      - Почему? - спросил майор.      - Потому что гаучо - безобидные пастухи.      - Вы так думаете, Паганель?      - Конечно. Они приняли нас за грабителей и обратились в бегство.      - А я полагаю, что они не осмелились напасть на нас, - сказал Гленарван, который был очень раздосадован тем, что не удалось вступить в переговоры с туземцами, кем бы они ни были.      - Если я не ошибаюсь, то эти гаучо вовсе не безобидные пастухи, а отъявленные, опасные разбойники, - сказал майор.      - Что вы! - воскликнул Паганель.      И он с таким жаром принялся спорить по этому этнологическому вопросу, что умудрился вывести из равновесия майора, и тот, вопреки обычной сдержанности, сказал:      - Мне думается, вы не правы, Паганель.      - Не прав? - переспросил ученый.      - Да. Сам Талькав принял этих индейцев за грабителей, а он, наверное, хорошо знает, кто они такие.      - Ну и что ж? На этот раз Талькав ошибся, - возразил несколько резко Паганель, - гаучо - мирные пастухи. Я сам писал об этом в одной брошюре о пампе, пользующейся некоторой известностью.      - Значит, вы ошиблись, господин Паганель.      - Я ошибся, господин Мак-Наббс?      - Если угодно - по рассеянности, - продолжал настаивать майор, - и вам придется внести некоторые поправки в следующее издание вашей брошюры.      Паганель, очень уязвленный тем, что его географические сведения не только подвергаются сомнению, но и становятся предметом шуток, почувствовал, что раздражается.      - Знайте, милостивый государь, - сказал он майору, - что мои книги не нуждаются в подобных исправлениях!      - А по-моему, нуждаются, по крайней мере в данном случае, - возразил Мак-Наббс, тоже охваченный упрямством.      - Вы, сударь, что-то придирчивы сегодня, - отрезал Паганель.      - А вы что-то сварливы, - отпарировал майор.      Спор разгорался не на шутку, несмотря на то что повод, вызвавший его, был совершенно незначителен, и Гленарван счел нужным вмешаться.      - Несомненно, - сказал он, - один из вас слишком придирчив, а другой - сварлив, и, по правде сказать, вы оба удивляете меня.      Патагонец, не понимая, о чем спорят два друга, легко догадался, что они ссорятся. Он улыбнулся и спокойно сказал:      - Это северный ветер.      - Северный ветер?! - воскликнул Паганель. - При чем тут северный ветер?      - Ну конечно, - отозвался Гленарван, - ваше плохое настроение объясняется северным ветром. Помнится, мне говорили, что на юге Америки он чрезвычайно раздражает нервную систему.      - Клянусь святым Патриком, вы правы, Эдуард! - воскликнул майор и расхохотался.      Но Паганель, не на шутку раздраженный, не желал сдаваться и набросился на Гленарвана, вмешательство которого показалось ему слишком шутливым.      - Итак, по-вашему, у меня возбуждены нервы?      - Конечно, Паганель, и причина этому - северный ветер. Он часто наталкивает тут людей на преступления, подобно северному ветру в окрестностях Рима.      - На преступления! - воскликнул ученый. - Так я имею вид человека, собирающегося совершить преступление?      - Этого я не говорю.      - Скажите лучше прямо, что я хочу вас зарезать!      - Ох, боюсь этого! - ответил Гленарван, не будучи больше в состоянии удержаться от смеха. - К счастью, северный ветер дует всего лишь один день.      Слова Гленарвана возбудили всеобщий хохот.      Паганель пришпорил лошадь и ускакал вперед, желая рассеять в одиночестве свое плохое настроение. Через четверть часа он уже забыл о происшедшем. Так на короткий срок добродушие ученого изменило ему, но, как правильно указал Гленарван, причина тому была чисто внешняя.      В восемь часов вечера Талькав, ехавший несколько впереди, сообщил, что они приближаются к желанному озеру. Четверть часа спустя маленький отряд спускался по крутому берегу озера Салинас. Но здесь путников ожидало тяжелое разочарование: озеро пересохло.

    18. В ПОИСКАХ ПРЕСНОЙ ВОДЫ

     Озером Салинас заканчивается непрерывный ряд лагун, которые связывают Сьерра-Вентана и Сьерра-Гуамини. Некогда многочисленные экспедиции направлялись из Буэнос-Айреса в эти места для добывания соли, так как воды Салинас содержат значительное количество хлористого натрия. Но благодаря жгучему зною вода испарилась, соль осела на дно, превратив озеро в огромное сверкающее зеркало.      Когда Талькав говорил о питьевой воде озера Салинас, то он имел в виду не самое озеро, а пресные речки, впадающие в него во многих местах. Но в данное время и они пересохли. Все выпило палящее солнце. Легко представить себе то подавленное состояние, которое овладело путешественниками, измученными жаждой, когда они достигли высохших берегов озера.      Надо было немедленно принять какое-то решение. Вода, еще сохранившаяся в бурдюках в незначительном количестве, протухла и не могла утолить жажду. А она жестоко давала себя чувствовать. Голод и усталость отступали перед насущной потребностью в воде. Изнуренные путешественники приютились в "рука" [хижина, шалаш], кожаной палатке, раскинутой и оставленной туземцами в небольшом овраге. Лошади, лежа на илистых берегах озера, с видимым отвращением жевали водоросли и сухой тростник.      Когда все разместились в рука, Паганель обратился к Талькаву с просьбой сказать, что, по его мнению, следует предпринять. Географ и индеец говорили быстро, но Гленарвану удалось все же разобрать несколько слов. Талькав говорил спокойно. Паганель жестикулировал за двоих. Этот диалог длился несколько минут, затем патагонец скрестил руки на груди.      - Что он сказал? - спросил Гленарван. - Мне показалось, что он советует нам разделиться.      - Да, на два отряда, - ответил Паганель. - Те, у кого лошади от усталости и жажды еле передвигают ноги, пусть как-нибудь продолжают путь вдоль тридцать седьмой параллели. А те, у кого лошади в лучшем состоянии, должны, опередив первый отряд, отправиться на поиски реки Гуамини, которая впадает в озеро Сан-Лукас в тридцати одной миле отсюда. Если вода в этой реке будет в изобилии, то второй отряд подождет первый на берегу. Если же Гуамини тоже пересохла, то отряд направится обратно навстречу товарищам, чтобы избавить их от бесполезного перехода.      - А тогда что делать? - спросил Том Остин.      - Тогда придется спуститься на семьдесят пять миль к югу, к отрогам Сьерра-Вентана, а там рек очень много.      - Совет неплох, - ответил Гленарван, - и мы немедленно последуем ему. Моя лошадь не очень пострадала от недостатка воды, и я могу сопутствовать Талькаву.      - О милорд, возьмите меня с собой! - взмолился Роберт, словно дело шло об увеселительной прогулке.      - Но не будешь ли ты отставать, мой мальчик?      - О нет! У меня хорошая лошадь. Она так и рвется вперед... Так как же, сэр... Прошу вас!      - Хорошо, едем, мой мальчик, - согласился Гленарван, радуясь, что ему не придется расставаться с Робертом. - Не может быть, чтобы нам втроем не удалось найти какого-нибудь источника свежей и чистой воды!      - А я? - спросил Паганель.      - О, вы, милейший Паганель, вы останетесь с запасным отрядом, - отозвался майор. - Вы слишком хорошо знаете и тридцать седьмую параллель, и реку Гуамини, и пампу, чтобы покинуть нас. Ни Мюльреди, ни Вильсон, ни я - никто из нас не сумеет добраться до того места, которое Талькав назначит для встречи, а под предводительством храброго Жака Паганеля мы смело двинемся вперед.      - Приходится покориться, - ответил географ, очень польщенный тем, что его поставили во главе отряда.      - Только не будьте рассеянны, - прибавил майор, - и не заводите нас в такие места, где нам нечего делать, ну хотя бы к берегам Тихого океана.      - А вы заслуживаете этого, несносный майор! - смеясь, ответил Паганель. - Но скажите мне, дорогой Гленарван, как вы будете объясняться с Талькавом?      - Полагаю, что нам с патагонцем не придется разговаривать, - ответил Гленарван, - но в каком-нибудь экстренном случае тех испанских слов, которые я знаю, хватит для того, чтобы мы поняли друг друга.      - Так в путь, мой достойный друг! - ответил Паганель.      - Сначала поужинаем, - сказал Гленарван, - а затем, если сможем, то немножко вздремнем перед отъездом.      Путешественники закусили всухомятку, что мало подкрепило их, а затем улеглись спать. Паганелю снились потоки, водопады, речки, реки, пруды, ручьи, даже полные графины - словом, все, в чем обычно содержится питьевая вода; то был настоящий кошмар.      На следующий день в шесть утра лошади Талькава, Гленарвана и Роберта Гранта были оседланы. Их напоили оставшейся в бурдюках водой, и они пили ее с жадностью, хотя вода была отвратительна на вкус. Затем трое всадников вскочили в седла.      - До свиданья! - крикнули Остин, Вильсон и Мюльреди.      - Главное, постарайтесь не возвращаться! - добавил Паганель.      Вскоре патагонец, Гленарван и Роберт потеряли из виду маленький отряд, оставленный на попечении географа. "Desierto de las Salinas", то есть пустыня озера Салинас, по которой ехали всадники, представляла собой равнину с глинистой почвой, поросшую чахлыми кустами футов в десять вышиной, низкорослыми мимозами, которые индейцы называют "курра-мамель", и кустообразными растениями "юмма", содержащими много соды. Кое-где встречались обширные пласты соли, отражавшие с необыкновенной яркостью солнечные лучи. Если бы не палящий зной, то эти "баррерос" [земли, пропитанные солью] можно было бы легко принять за обледенелые участки земли. Во всяком случае, контраст между сухой, выжженной почвой и сверкающими соляными пластами придавал этой пустыне очень своеобразный и интересный вид.      Совершенно иную картину представляла находящаяся в восьмидесяти милях южнее Сьерра-Вентана, куда, если пересохла река Гуамини, пришлось бы спуститься путешественникам. Этот край, обследованный в 1835 году капитаном Фитц-Роем, главой экспедиции на "Бигле", необыкновенно плодороден. Там расстилаются роскошные, лучшие на индейских землях пастбища. Северо-западные склоны Сьерра-Вентана покрыты пышными травами; ниже расстилаются леса, богатые разнообразными видами древесных пород. Там растет "альгарробо" - разновидность рожкового дерева, стручки которого сушат, перемалывают и готовят из них хлеб, весьма ценимый индейцами; "белое квебрахо" - дерево с длинными, гибкими ветвями, напоминающее нашу европейскую плакучую иву; "красное квебрахо", отличающееся необыкновенной прочностью; легко воспламеняющийся "наудубай", являющийся нередко причиной страшнейших пожаров; "вирраро", чьи лиловые цветы имеют форму пирамиды; и, наконец, восьмидесятифутовый гигант "тимбо", под колоссальной кроной которого может укрыться от солнечных лучей целое стадо. Аргентинцы не раз пытались колонизировать этот богатый край, но им так и не удалось преодолеть враждебность индейцев.      Несомненно, такое плодородие говорило о том, что эту местность обильно орошают многочисленные речки, низвергающиеся по склонам горной цепи; даже во время сильнейших засух эти речки не пересыхают, но чтобы добраться до них, следовало продвинуться к югу на сто тридцать миль. Талькав был, несомненно, прав, решив сначала направиться к реке Гуамини: это было значительно ближе и в нужном направлении.      Лошади трех всадников быстро неслись вперед. Эти превосходные животные, видимо, чувствовали инстинктивно, куда направляли их хозяева. Особенно резвой была Таука. Она птицей перелетала через пересохшие ручьи и кусты курра-мамеля, испуская звонкое ржанье. Лошади Гленарвана и Роберта, увлеченные ее примером, хотя и более медленной рысью, скакали вслед за ней. Талькав, словно приросший к седлу, служил спутникам таким же примером, каким Таука являлась для коней.      Патагонец часто оглядывался на Роберта. Видя, как мальчик крепко и уверенно держится в седле, наблюдая его гибкую спину, прямую посадку, свободно опущенные ноги, прижатые к седлу колени, он выражал свое удовольствие одобрительным криком. Действительно, Роберт Грант становился превосходным наездником и заслуживал похвалы индейца.      - Браво, Роберт! - поощрял мальчика Гленарван. - Талькав, видимо, доволен тобой.      - Чем же он доволен, сэр?      - Доволен твоей посадкой на лошади.      - О, я крепко держусь, вот и все, - краснея от удовольствия, ответил мальчуган.      - А это главное, Роберт, - продолжал Гленарван. - Ты слишком скромен, но я предсказываю тебе, что из тебя выйдет отличный спортсмен.      - Вот это хорошо, - смеясь, сказал Роберт, - а папа хочет сделать из меня моряка. Что скажет он?      - Одно не мешает другому. Если не все наездники образцовые моряки, то все моряки способны стать образцовыми наездниками. Сидя верхом на рее, приучаешься крепко держаться, а осадить коня, заставить его выполнять боковые и круговые движения - это приходит само собой, ибо все это очень естественно.      - Бедный отец! - промолвил мальчик. - Как он будет вам благодарен, сэр, когда вы его спасете?      - Ты очень любишь его, Роберт?      - Да, сэр. Папа был так добр ко мне и к сестре! Он только и думал о нас! После каждого дальнего плавания он привозил нам подарки из всех тех стран, где побывал. Но что бывало дороже всего - вернувшись домой, он так нежно говорил с нами, так ласкал нас! О, когда вы узнаете папу, то полюбите его! Мери на него похожа. У него такой же мягкий голос, как у нее. Для моряка это странно, не правда ли?      - Да, очень странно, Роберт, - согласился Гленарван.      - Я так ясно представляю его себе, - продолжал мальчик, словно говоря сам с собой. - Добрый, славный папа! Когда я был малюткой, то он укачивал меня на коленях, всегда напевая старинную шотландскую песню, в которой воспеваются озера нашей родины. Порой мне вспоминается мотив этой песни, но смутно. Мери тоже помнит ее. Ах, милорд, как мы любили его! Знаете, мне кажется, что нужно быть ребенком, чтобы так сильно любить своего отца!      - Но нужно вырасти, чтобы научиться уважать его, мой мальчик, - ответил Гленарван, растроганный признаниями, вырвавшимися из этого юного сердца.      Во время их разговора лошади замедлили ход и пошли шагом.      - Ведь мы найдем его, правда? - проговорил Роберт после нескольких минут молчания.      - Да, мы найдем его, - ответил Гленарван. - Талькав навел нас на его след, а патагонец внушает мне доверие.      - Талькав - славный индеец, - отозвался мальчик.      - Без сомнения!      - Знаете что, сэр?      - Скажи сначала, в чем дело, а тогда я отвечу тебе.      - Я хочу сказать, что вас окружают только славные люди: миссис Элен, - я так ее люблю! - майор, такой невозмутимый, капитан Манглс, господин Паганель и матросы "Дункана", такие отважные и такие преданные!      - Да, я знаю это, мой мальчик, - ответил Гленарван.      - А знаете вы, что лучше всех - вы?      - Ну нет, этого я не знаю!      - Так знайте же это, сэр! - воскликнул Роберт, взяв руку лорда и целуя ее.      Гленарван ласково улыбнулся Роберту, но разговор оборвался, ибо Талькав жестом дал понять, чтобы они не отставали. Нельзя было терять времени, следовало помнить об оставшихся позади.      Всадники снова пустили лошадей крупной рысью. Но вскоре стало очевидным, что лошадям, за исключением Тауки, такой аллюр был не под силу. В полдень пришлось дать им часовой отдых. Они выбились из сил и даже отказывались есть пучки альфафары - разновидность люцерны, - тощей и выжженной палящими лучами солнца.      Гленарван встревожился: признаки засушливости не исчезали, и недостаток воды мог привести к гибельным последствиям. Талькав молчал и, вероятно, думал, что в отчаяние приходить преждевременно, пока не выяснилось, пересохла река Гуамини или нет.      Итак, он снова двинулся вперед, и волей-неволей, понукаемые хлыстами и шпорами, лошади поплелись шагом - на рысь они уже не были способны.      Талькав мог опередить спутников, ибо Таука в несколько часов домчала бы его до берегов реки. Несомненно, он подумывал об этом, но несомненно также, что он не желал бросать своих спутников одних среди этой пустыни и, чтобы не опережать их, заставил своего скакуна умерить шаг.      Таука не без сопротивления, то становясь на дыбы, то испуская звонкое ржанье, умеряла свой аллюр, и не столько силой, сколько увещаниями удалось хозяину подчинить коня своей воле. Талькав действительно разговаривал со своей лошадью, и если Таука не отвечала ему, то во всяком случае она его понимала. Надо думать, что доводы патагонца были очень вески, так как, "поспорив" некоторое время, Таука сдалась на увещания хозяина и подчинилась ему, хотя и продолжала грызть удила.      Но если Таука поняла Талькава, то и Талькав понял скакуна. Умное животное каким-то высшим инстинктом учуяло признаки влажности в воздухе; оно жадно втягивало воздух, двигая и щелкая языком, словно смачивало его благодетельной влагой.      Патагонцу было ясно: вода близко. Он подбодрил спутников, объяснив им нетерпение коня. Вскоре две другие лошади тоже почуяли близость воды. Собрав последние силы, они понеслись вскачь вслед за конем индейца.      Около трех часов пополудни в углублении почвы блеснула светлая полоса. Она переливалась под лучами солнца.      - Вода! - воскликнул Гленарван.      - Да, вода, вода! - крикнул Роберт.      Теперь не нужно было подгонять лошадей. Бедные животные, почувствовав прилив сил, помчались вперед. В несколько минут они доскакали до реки Гуамини и, как были, вместе с всадниками, бросились по грудь в благодетельные воды. Хозяева поневоле последовали их примеру и приняли ванну, о чем им не пришло в голову жалеть.      - Ах, как вкусно! - воскликнул Роберт, упиваясь водой посредине реки.      - Не пей так много, мой мальчик, - предупредил Гленарван, не подавая, однако, сам примера умеренности.      Некоторое время ничего не было слышно, кроме громких, торопливых глотков. Что касается Талькава, то тот пил спокойно, не спеша, маленькими глотками, "длинными, как лассо", по патагонскому выражению. Он никак не мог напиться, и его спутники стали опасаться, как бы он не выпил всей воды в реке.      - Ну, видно, надежды наших друзей теперь не потерпят крушения, - сказал Гленарван. - Доехав до Гуамини, они найдут здесь достаточно чистой и свежей воды, если только Талькав не выпьет всю воду в реке.      - А не могли бы мы отправиться им навстречу? - спросил Роберт. - Таким образом мы избавим их от нескольких часов тревоги и страданий.      - Конечно, мой мальчик, но в чем же мы отвезем им воду? Ведь бурдюки остались у Вильсона. Нет, уж лучше подождать их на месте, как было условлено. Принимая во внимание расстояние, которое им надо проехать шагом, я полагаю, что наши друзья прибудут лишь ночью. Итак, приготовим же для них добрый ночлег и добрый ужин.      Талькав, не дожидаясь предложения Гленарвана, отправился выбирать подходящее место для привала. Ему посчастливилось найти на берегу реки "рамаду" - трехсторонний загон для скота. Рамада являлась превосходным убежищем для людей, не боящихся спать под открытым небом, как это было в данном случае. Поэтому путники не стали искать ничего лучшего, и все трое растянулись на земле, под солнцем, чтобы просушить промокшую одежду.      - Итак, место для ночлега найдено, - сказал Гленарван. - Позаботимся теперь об ужине. Надо, чтобы наши друзья остались довольны посланными вперед гонцами. Надеюсь, что им не придется жаловаться. Мне кажется, что, поохотившись часок, мы не потеряем времени даром. Ты готов, Роберт?      - Да, сэр, - ответил мальчик, вставая на ноги и поднимая ружье.      Мысль об охоте пришла Гленарвану в голову потому, что берега Гуамини, казалось, были местом встречи всей дичи окрестных равнин. Целыми стаями поднимались в воздух "тинаму" - род красных куропаток, водящихся в пампе, черные рябчики из породы ржанок, именуемые "теру-теру", желтые коростели и водяные курочки с великолепным зеленым оперением.      Что же касается четвероногих, то их не было видно. Но Талькав, указав на высокие травы и густые лесные поросли, дал понять, где именно притаились животные. Охотникам достаточно было сделать лишь несколько шагов, чтобы очутиться в месте, равного которому по обилию дичи нельзя было найти на целом свете.      Для начала они предпочли дичь четвероногую дичи пернатой: их первые выстрелы были направлены на крупную дичь пампы. Вскоре они вспугнули сотни косуль и гуанако, подобных тем, которые так неистово обрушились на них в вершинах Кордильер. Но эти пугливые животные быстро умчались, так что оказалось невозможным приблизиться к ним на расстояние ружейного выстрела. Охотники решили преследовать другую дичь, которая к тому же была значительно вкуснее. Подстрелили штук двенадцать красных куропаток и коростелей, кроме того, Гленарван убил метким выстрелом пекари - "таи-тетр". Мясо этого толстокожего животного с рыжеватой шерстью очень вкусно, и на него не жаль было потратить порох.      Меньше чем в полчаса охотники без труда настреляли столько дичи, сколько им было необходимо. Роберт не отстал от других; он застрелил редкое животное из семейства неполнозубых - "армадилла", нечто вроде "тату" - броненосца, длиной в полтора фута, покрытого панцирем из подвижных костистых пластинок. Это было очень жирное животное, и, по словам патагонца, мясо его представляло настоящее лакомство. Роберт очень гордился своей удачей.      Что касается Талькава, то он показал своим спутникам, как охотятся на "нанду" - разновидность водящегося в пампе страуса, отличающегося удивительной быстротой в беге. Имея дело с таким быстроногим животным, индеец не стал прибегать к хитрости. Он погнал Тауку галопом прямо на этого страуса, стремясь сразу настичь его, ибо, не сделай он этого, тот лишь замучил бы и лошадь и охотника, непрерывно петляя во время быстрого бега.      Приблизившись к нанду на необходимое расстояние, Талькав метнул бола могучей рукой так ловко, что он сейчас же обвился вокруг ног страуса, и тот сразу остановился. Еще несколько секунд - и нанду лежал распростертый на земле.      Индеец постарался поймать нанду не из охотничьего тщеславия, а потому, что мясо этого страуса очень вкусно и Талькаву хотелось добыть это яство для общего стола.      Итак, в рамаду принесли связку красных куропаток, страуса Талькава, пекари Гленарвана и броненосца Роберта. Со страуса и пекари тотчас же содрали жесткую кожу и нарезали их мясо тонкими ломтиками. Что же касается броненосца, то это ценное животное носит на себе собственный противень, на котором его можно изжарить, и его положили на раскаленные уголья в его же панцире.      Трое охотников удовольствовались за ужином одними куропатками, более питательную пищу они оставили друзьям. К ужину подали чистую прозрачную воду, показавшуюся всем вкуснее всех портвейнов мира, вкуснее даже, чем "ускебо" [род ячменной водки, настоенной на дрожжах], столь любимая в Шотландии.      Не забыли и о лошадях. В рамаде нашлось такое огромное количество сена, что его хватило и лошадям и для подстилки.      Когда же приготовления были закончены, Гленарван, Роберт и индеец завернулись в пончо и улеглись на перину, набитую "альфафарой", - обычное ложе охотников в пампе.

    19. КРАСНЫЕ ВОЛКИ

     Настала ночь, ночь перед новолунием, когда луна невидима для всех обитателей Земли. Лишь звезды озаряли слабым светом равнину. Река Гуамини бесшумно катила свои воды, подобно широкой спокойной масляной струе, скользящей по мрамору. Птицы, четвероногие и пресмыкающиеся отдыхали от дневной усталости. Безмолвие пустыни распростерлось над необъятной пампой.      Гленарван, Роберт и Талькав последовали общему примеру: растянувшись на мягком ложе из люцерны, они спали крепким сном. Обессиленные усталостью лошади улеглись на землю. Лишь Таука, как настоящий чистокровный конь, спала стоя, сохраняя и в спящем состоянии тот же гордый вид, как в бодрствующем, готовая мчаться вперед по первому зову хозяина. В загоне царил глубокий покой. Костер догорал, изредка озаряя последними вспышками безмолвную тьму.      Около десяти часов вечера, проспав очень недолго, индеец проснулся. Он стал зорко вглядываться во что-то и к чему-то прислушиваться. Видимо, Талькав хотел кого-то захватить врасплох. Вскоре обычно невозмутимое лицо его отразило смутную тревогу. Что услышал он? Подкрадывающихся ли к ним бродяг индейцев, или ягуаров, или полосатых тигров, или иных хищных зверей, которых могла привлечь в эти места близость реки? Это предположение показалось ему, очевидно, наиболее вероятным, так как он бросил быстрый взгляд на сваленный в загоне запас топлива, и его беспокойство возросло.      Действительно, весь запас сухой альфафары должен был скоро догореть и не мог надолго держать на расстоянии дерзких хищников.      Но делать было нечего. Талькаву оставалось только ждать событий, и он ждал, облокотившись на руки, вперив взор вдаль, словно человек, которого внезапно разбудила какая-то надвигающаяся опасность.      Так прошел час. Всякий другой на месте Талькава был бы успокоен царившей кругом тишиной и снова бы уснул. Но там, где чужестранец ничего не заметил бы, индеец, в силу присущей ему обостренной чуткости и природного инстинкта, почуял близкую опасность. В то время, как Талькав прислушивался и приглядывался, Таука глухо заржала, повернув голову к входу в рамаду; она потянула ноздрями воздух. Патагонец быстро приподнялся.      - Таука учуяла какого-то врага, - пробормотал он и, выйдя из рамады, стал внимательно осматривать равнину.      Было тихо, но неспокойно. Талькав заметил какие-то тени, бесшумно скользившие среди поросли курра-мамеля. Там и сям сверкали яркие точки, они то исчезали, то вспыхивали вновь, двигались, пересекая друг друга во всех направлениях. Казалось, что это плясали по зеркалу огромной лагуны отблески каких-то сказочных огромных фонарей. Чужестранец, несомненно, принял бы эти летающие искры за светляков, чье мерцание можно увидеть ночью во многих местах пампы, но Талькава это не могло обмануть: патагонец понял, с каким врагом предстояло иметь дело. Зарядив ружье, он встал на страже у входа в загон.      Долго ждать не пришлось. В пампе послышался странный не то лай, не то вой. Ответом на него был выстрел из карабина, а затем последовали неистовые завывания, исходившие, казалось, из сотни глоток.      Гленарван и Роберт, внезапно разбуженные, вскочили.      - Что случилось? - спросил Роберт.      - Уж не индейцы ли? - сказал Гленарван.      - Нет, - ответил Талькав, - агуары.      - Агуары? - вопросительно глядя на Гленарвана, повторил Роберт.      - Да, - ответил Гленарван, - красные волки пампы.      Схватив ружья, Гленарван и юный Роберт присоединились к индейцу. Талькав указал на равнину, откуда доносился оглушительный вой. Роберт инстинктивно сделал шаг назад.      - Ты не боишься волков, мой мальчик? - спросил Гленарван.      - Нет, сэр, - твердо ответил мальчик. - Когда я с вами, то я вообще ничего не боюсь.      - Тем лучше. Эти агуары не очень-то страшные звери, и не будь их такое множество, я вообще не обратил бы на них внимания.      - Пусть много! - отозвался Роберт. - Мы хорошо вооружены, попробуй-ка подойди к нам!      - Мы им покажем!      Говоря так, Гленарван хотел только успокоить мальчика, но в глубине души он не без страха думал об этом ночном нападении бесчисленного множества разъяренных волков. Быть может, их были там целые сотни, и трем человекам, пусть даже и хорошо вооруженным, немыслимо было одолеть такое множество хищников.      Когда патагонец произнес слово "агуар", Гленарван тотчас вспомнил название, данное пампскими индейцами красному волку. Этот хищник известен у натуралистов под именем "canis-Jubatus". Ростом он с крупную собаку, у него лисья морда и красно-бурая шерсть; вдоль всего хребта, по спине, идет черная грива. Зверь этот очень проворен и силен. Он живет обычно в болотистых местах и преследует водящуюся там дичь вплавь. Ночь выгоняет красного волка из его берлоги, в которой он спит днем. Особенно боятся его в эстансиях [большие скотоводческие хозяйства в аргентинской пампе]. Голодный агуар нападает даже на крупный скот, производя немалые опустошения. В одиночку красный волк не опасен, но голодная стая их представляет большую опасность, и лучше было бы встретиться с кагуаром или ягуаром, с которыми можно сразиться один на один. По вою, раздававшемуся в пампе, по множеству скачущих по равнине теней Гленарван понял, что на берегах Гуамини собралась огромная стая красных волков. Хищники почуяли верную добычу - лошадиное и человечье мясо, каждый из них жаждал вернуться в логово с частью этой добычи. Положение, таким образом, было угрожающее.      Тем временем кольцо волков постепенно стягивалось. Проснувшиеся лошади дрожали от страха. Лишь Таука нетерпеливо била копытом о землю, порываясь оборвать привязь и умчаться. Хозяин успокаивал ее непрерывным свистом. Гленарван и Роберт стояли у входа в рамаду, готовясь к обороне. Зарядив карабины, они взяли на прицел первый ряд агуаров, как вдруг Талькав молча приподнял вверх дула их ружей.      - Чего хочет Талькав? - спросил Роберт.      - Он запрещает нам стрелять.      - Почему?      - Быть может, он находит, что агуары еще далеко.      Но причина более важная побудила индейца действовать так загадочно. Гленарван понял это, когда Талькав, открыв и перевернув свою пороховницу, показал, что она почти пуста.      - Ну что? - спросил Роберт.      - Придется беречь огнестрельные припасы. Сегодняшняя охота дорого обошлась нам: у нас свинец и порох на исходе. Хватит лишь выстрелов на двадцать.      Мальчик промолчал.      - Ты не боишься, Роберт?      - Нет, сэр.      - Хорошо, мой мальчик.      В эту минуту раздался выстрел: Талькав уложил на месте слишком предприимчивого врага. Волчья стая, надвигавшаяся тесными рядами, отступила и сбилась в кучу шагах в ста от частокола. Тотчас же Гленарван, по знаку индейца, стал на его место, а Талькав, собрав подстилки, сухую траву - словом, все, что могло гореть, завалил этим вход в рамаду и бросил в середину этой кучи пылающий уголь. Вскоре черный фон неба затянула огненная завеса, и между языками пламени проглянула равнина, ярко освещенная колеблющимся заревом. Гленарван понял, против какого полчища хищников им придется обороняться. Вряд ли кому-нибудь приходилось видеть такое огромное скопище, и к тому же таких голодных волков. Огненная завеса, которой Талькав преградил наступление хищников, еще больше разъярила их. Но все же некоторые приблизились к самому костру и обожгли себе лапы. Время от времени приходилось стрелять, чтобы удержать эту завывающую стаю, и через час штук пятнадцать убитых волков валялось на равнине.      Теперь осажденные находились в менее опасном положении. До тех пор пока не истощились боевые припасы и огненная завеса еще пылала у входа в рамаду, опасаться вторжения волков было нечего. Но что делать тогда, когда все эти способы защиты будут исчерпаны? Гленарван посмотрел на Роберта, и сердце его сжалось. Он думал не о себе, а лишь о бедном мальчике, таком не по годам мужественном. Роберт был бледен, но крепко держал ружье, - полный решимости, он ожидал нападения разъяренных волков.      Между тем Гленарван, хладнокровно обдумав создавшееся положение, решил тем или иным путем искать выхода из него.      - Через час, - сказал он, - у нас не будет ни пороха, ни пуль, ни огня, и потому нам нечего ждать этого момента, а следует действовать немедленно.      И, обратившись к Талькаву, припоминая все испанские слова, сохранившиеся в его памяти, он начал с ним разговор, то и дело прерываемый выстрелами.      Не так-то легко было этим двум людям понять друг друга. К счастью, Гленарвану были известны повадки красных волков. Не будь этого, он ничего не понял бы из слов и жестов патагонца. Но все же прошло по крайней мере четверть часа, прежде чем он смог передать Роберту содержание разговора с Талькавом. Гленарван спросил индейца, что он думает об их почти безнадежном положении.      - Что же он ответил? - спросил Роберт Грант.      - Он сказал, что нам любой ценой надо продержаться до рассвета. Агуар выходит на добычу только ночью, а на заре возвращается к себе в берлогу. Это ночной хищник, боящийся дневного света, - род совы, только четвероногий.      - Что ж, будем защищаться до рассвета!      - Да, мой мальчик, и пустим в ход ножи, если не сможем защищаться ружьями.      Талькав уже подал тому пример, и когда какой-нибудь волк слишком близко подкрадывался к пылавшему костру, то патагонец своей длинной, вооруженной ножом рукой рассекал пламя, и мгновение спустя нож взвивался вверх, обагренный кровью.      Между тем средства защиты приходили к концу. Около двух часов ночи Талькав бросил в костер последнюю охапку сухой травы, и у осажденных оставалось зарядов всего лишь на пять выстрелов.      Гленарван тоскливо оглянулся вокруг.      Он думал об этом мальчике, стоявшем подле него, о своих товарищах, о всех тех, кого любил. Роберт молчал. Быть может, в его детском доверчивом воображении опасность не казалась такой грозной. Но Гленарван тревожился за двоих и думал, что теперь все они неизбежно обречены на жестокую смерть: быть растерзанными заживо. Не владея больше собой, он притянул ребенка к себе. Он прижал его к груди, поцеловал в лоб, и невольные слезы полились из его глаз.      Роберт, улыбаясь, посмотрел на него.      - Я не боюсь! - промолвил он.      - Нет, дитя мое, нет, не бойся, - ответил Гленарван. - Через два часа наступит утро, и мы будем спасены!.. Молодец, Талькав! Молодец, мой храбрый патагонец! - воскликнул он, увидя, как ловко индеец ударом приклада убил двух огромных волков, порывавшихся перепрыгнуть через огненную преграду.      Но в эту же минуту при угасающем свете костра Гленарван заметил стаю волков, идущую сплоченными рядами на приступ рамады.      Развязка кровавой драмы приближалась. Огонь костра мало-помалу угасал, горючее иссякло. Равнина, до сей поры освещенная, погружалась во мрак, и во мраке опять замелькали фосфоресцирующие глаза красных волков. Пройдет еще несколько минут, и вся огромная стая ринется в загон.      Талькав в последний раз выстрелил и прикончил еще одного врага. Истощив боевые припасы, он скрестил руки на груди. Голова его склонилась. Казалось, он что-то молча обдумывал. Изыскивал ли он какой-нибудь смелый, невозможный, безрассудный способ отразить эту разъяренную свору? Гленарван не решался спросить его.      Вдруг волки изменили план нападения: они как будто стали удаляться, их до сей поры оглушительный вой внезапно прекратился. На равнине воцарилась мрачная тишина.      - Они уходят, - промолвил Роберт.      - Может быть, - отозвался, прислушиваясь, Гленарван.      Но Талькав, догадавшись, о чем идет речь, отрицательно покачал головой. Патагонец хорошо знал, что хищники до тех пор не упустят верной добычи, пока заря не загонит их обратно в темные логова.      Однако тактика врага явно изменилась. Он уже не пытался проникнуть сквозь вход в рамаду, но избрал новый, более страшный способ действия. Агуары, отказавшись от попыток проникнуть сквозь вход, который люди столь упорно отстаивали огнем и оружием, обошли рамаду кругом и дружным натиском пытались проникнуть в нее с противоположной стороны. Уже слышно было, как когти хищников впиваются в полусгнившее дерево. Между расшатанными кольями частокола просовывались мощные лапы, окровавленные морды. Перепуганные лошади, сорвавшись с привязи, метались по загону, обезумев от ужаса.      Гленарван схватил мальчика, прижал его к себе, решив защищать его до последней возможности. Быть может, у него мелькнула даже безумная мысль попытаться спастись с Робертом бегством, но в этот миг взгляд его упал на индейца. Талькав, только что метавшийся, словно дикий зверь, по загону, вдруг подошел к своей дрожавшей от нетерпения лошади и начал тщательно седлать ее, не забывая ни одного ремешка, ни одной пряжки. Казалось, возобновившийся с удвоенной силой вой хищников перестал беспокоить его. Гленарван наблюдал за Талькавом с мрачным ужасом.      - Он бросает нас на произвол судьбы! - воскликнул он, видя, что Талькав взял в руки поводья лошади, как всадник, готовый сесть в седло.      - Талькав? Никогда! - отозвался Роберт.      Действительно, индеец думал не о том, чтобы покинуть друзей, а о том, чтобы спасти их ценой собственной жизни.      Таука была оседлана: она грызла удила и нетерпеливо прыгала на месте; глаза ее, полные огня, метали молнии. Конь понял намерение хозяина. В тот момент, когда индеец, уцепившись за гриву, готовился вскочить на коня, Гленарван судорожным движением удержал его за руку.      - Ты покидаешь нас? - спросил он, жестом указывая на часть равнины, где не было волков.      - Да, - ответил индеец, понявший Гленарвана. И добавил по-испански: - Таука - хорошая лошадь! Быстроногая! Увлечет за собой волков.      - О, Талькав! - воскликнул Гленарван.      - Скорей, скорей! - торопил индеец.      - Роберт! Мальчик мой! Ты слышишь? - сказал Гленарван Роберту дрожащим от волнения голосом. - Он хочет пожертвовать собой ради нас! Хочет умчаться в пампу и увлечь за собой всю стаю.      - Друг Талькав! - крикнул Роберт, бросаясь к ногам патагонца. - Друг Талькав, не покидай нас!      - Нет, он нас не покинет, - сказал Гленарван и, обернувшись к индейцу, добавил: - Едем вместе!      И он указал на обезумевших от страха лошадей, прижавшихся к столбам частокола.      - Нет, - возразил индеец, понявший его намерение. - Плохие лошади. Перепуганные. Таука - хороший конь.      - Ну что ж, пусть будет так! - сказал Гленарван. - Талькав не покинет тебя, Роберт. Он показал мне, что я должен сделать. Я должен ехать, а он - остаться с тобой.      И, схватив за уздечку Тауку, он сказал:      - Поеду я!      - Нет, - спокойно ответил патагонец.      - Поеду я! - воскликнул Гленарван, вырывая из рук Талькава повод. - Спасай мальчика! Доверю тебе, Талькав!      Гленарван в своем возбуждении перемешивал испанские слова с английскими. Но что значит язык! В такие грозные мгновения жест бывает красноречивей слов, люди сразу понимают друг друга.      Однако Талькав не соглашался, спор затягивался, а опасность с секунды на секунду возрастала. Изгрызенные колья частокола уже трещали под натиском волков.      Ни Гленарван, ни Талькав не склонны были уступить друг другу. Индеец увлек Гленарвана ко входу в загон; он указывал ему на свободную от волков равнину. Своей страстной речью он хотел втолковать Гленарвану, что нельзя терять ни секунды и что в случае неудачи в наибольшей опасности окажутся оставшиеся, что он лучше всех знает Тауку и он один сумеет использовать для общего спасения изумительную легкость и быстроту ее бега. Но Гленарван в ослеплении упорствовал: он во что бы то ни стало хотел пожертвовать собой, как вдруг что-то сильно толкнуло его. Таука прыгала, взвивалась на дыбы и внезапно, рванувшись вперед, перелетела через огненную преграду и трупы волков, и уже издали до них донесся детский голос:      - Да спасет вас бог, сэр!      Гленарван и Талькав успели заметить Роберта, вцепившегося в гриву Тауки, - он промелькнул и исчез во мраке.      - Роберт! Несчастный! - вскричал Гленарван.      Но этого крика не расслышал даже индеец: раздался ужасающий вой. Красные волки бросились вслед за ускакавшей лошадью и помчались с невероятной быстротой на запад.      Талькав и Гленарван выбежали за ограду рамады. На равнине уже снова воцарилась тишина, лишь вдали среди ночного мрака смутно ускользала какая-то волнообразная линия.      Потрясенный Гленарван, ломая в отчаянии руки, упал на землю. Он взглянул на Талькава. Тот улыбался с обычным спокойствием.      - Таука - хорошая лошадь! Храбрый мальчик! Он спасется! - повторял патагонец, утвердительно кивая головой.      - А если он упадет? - спросил Гленарван.      - Не упадет!      Несмотря на уверенность Талькава, несчастный Гленарван провел ночь в страшной тревоге. Он и не думал о том, от какой опасности избавился с исчезновением волков. Он порывался пуститься на поиски Роберта, но индеец удерживал его. Он убеждал его, что их лошади не догонят Тауку, что она, конечно, опередила своих врагов, что найти ее в темноте невозможно и что следует дождаться рассвета и только тогда ехать на поиски Роберта.      В четыре часа утра начала заниматься заря. Сгустившиеся на горизонте туманы постепенно светлели.      Прозрачная роса пала на равнину, и высокие травы зашелестели от предрассветного ветерка. Пора было отправляться в путь.      - В дорогу! - сказал индеец.      Гленарван молча вскочил на лошадь Роберта. Вскоре всадники уже неслись галопом на запад, придерживаясь прямого направления, от которого не должен был отклоняться и второй отряд.      В течение часа они мчались, не замедляя хода, ища глазами Роберта, и на каждом шагу боялись натолкнуться на его окровавленный труп. Гленарван безжалостно погонял шпорами коня. Наконец послышались ружейные выстрелы, стреляли через определенные промежутки, очевидно подавая сигнал.      - Это они! - воскликнул Гленарван.      Оба всадника пришпорили коней и несколько минут спустя доскакали до отряда, предводительствуемого Паганелем. У Гленарвана вырвался крик радости: Роберт был здесь, живой, невредимый, верхом на великолепной Тауке, весело заржавшей при виде хозяина!      - Ах, мое дитя! Мое дитя! - с невыразимой нежностью воскликнул Гленарван.      Он и Роберт соскочили на землю и бросились в объятия друг другу.      Затем наступила очередь индейца прижать к груди мужественного сына капитана Гранта.      - Он жив! Он жив! - восклицал Гленарван.      - Да, - ответил Роберт, - благодаря Тауке!      Но еще до того, как индеец услышал эти полные признательности слова, он уже благодарил своего коня - говорил с ним, целовал его, словно в жилах этого благородного животного текла человеческая кровь.      Затем, обернувшись к Паганелю, патагонец указал на Роберта.      - Храбрец! - сказал он и, пользуясь индейской метафорой для определения отваги, добавил: - Шпоры его не дрожали.      - Скажи, дитя мое, почему ты не дал мне или Талькаву сделать эту последнюю попытку спасти тебя? - спросил Гленарван, обнимая Роберта.      - Сэр, - ответил мальчик, и в голосе его звучала горячая благодарность, - на этот раз за мной была очередь пожертвовать собой. Талькав уже спас однажды мне жизнь, а вы спасете жизнь моего отца!

    20. АРГЕНТИНСКИЕ РАВНИНЫ

     Как ни радостна была встреча, но после первых излияний Паганель, Остин, Вильсон, Мюльреди, все, за исключением, быть может, одного майора Мак-Наббса, почувствовали, что умирают от жажды. К счастью, Гуамини протекала невдалеке. Путешественники немедленно двинулись в путь, и в семь часов утра маленький отряд достиг загона. При виде нагроможденных у входа волчьих трупов легко можно было представить себе, сколь яростна была атака врага и сколь энергична оборона.      Когда путешественники утолили жажду, их угостили в ограде загона чрезвычайно обильным завтраком. Филе нанду было признано очень вкусным, а тату, зажаренный в собственном панцире, - изысканным лакомством.      - Вкушать такие изумительные яства в умеренном количестве было бы неблагодарностью по отношению к провидению, - заявил Паганель. - Долой умеренность!      И он действительно наелся до отвала, но здоровье его от этого не пострадало благодаря воде Гуамини, которая, по мнению ученого, обладала свойствами, чрезвычайно способствующими пищеварению.      В десять часов утра Гленарван, не желая повторять ошибку Ганнибала, чрезмерно задержавшегося в Капуе, подал сигнал к отъезду. Бурдюки наполнили водой, и отряд тронулся в путь. Отдохнувшие, сытые лошади быстро мчались вперед и почти все время скакали легким галопом. Местность, благодаря близости воды более влажная, стала и более плодородной, но столь же необитаемой.      2 и 3 ноября прошли без всяких приключений. Вечером 3-го числа путешественники, уже привычные к длинным переходам, сделали привал на границе между пампой и провинцией Буэнос-Айрес. Отряд покинул бухту Талькауано 14 октября. Таким образом, он сделал за двадцать два дня переход в четыреста пятьдесят миль; иными словами, уже две трети пути были, к счастью, пройдены.      Утром следующего дня путешественники перешли условную границу, отделяющую аргентинские равнины от пампы. Именно тут Талькав надеялся встретить касиков, в руках которых - в чем он был уверен - находятся Гарри Грант и его два товарища по плену.      Из четырнадцати провинций, составляющих Аргентинскую республику, провинция Буэнос-Айрес самая обширная и самая населенная. На юге между шестьдесят четвертым и шестьдесят пятым градусами она граничит с индейской территорией. Почва этой провинции чрезвычайно плодородна, климат необыкновенно здоровый. Она представляет собой почти идеально гладкую равнину, простирающуюся до подножья гор Тандиль и Тапалькем, покрытую злаками и бобовыми кустарниковыми растениями.      С момента, как путешественники покинули берега Гуамини, они, к своему немалому удовлетворению, установили заметное снижение температуры. Средняя температура днем была не более 17 градусов по Цельсию. Сильные холодные ветры, постоянно дующие из Патагонии, непрерывно охлаждали воздух. Животные и люди, сильно страдавшие от засухи и зноя, теперь дышали полной грудью. Ехали бодро и уверенно. Но, вопреки уверениям Талькава, край оказался совершенно безлюдным, или, точнее сказать, обезлюдевшим.      Путь к востоку, вдоль тридцать седьмой параллели, по которому двигался отряд, тянулся вдоль небольших озер с пресной или соленой водой. У воды под сенью кустов порхали проворные корольки, пели веселые жаворонки; тут же мелькали тангары - соперники колибри по своему разноцветному блестящему оперению. Эти красивые птицы весело хлопали крыльями, не обращая внимания на скворцов с красными погонами и красной грудью, которые важно расхаживали взад и вперед по откосам дороги. На колючих кустах раскачивалось, словно креольский гамак, подвижное гнездо птицы "аннубис", а по берегам озер, распуская по ветру огненного цвета крылья, целыми стаями бродили великолепные фламинго. Тут же виднелись их гнезда, имевшие форму усеченного конуса примерно в фут вышиной, во множестве расположенные один возле другого, образуя нечто вроде городка. Приближение всадников не очень встревожило фламинго, и это крайне не понравилось ученому Паганелю.      - Мне давно хотелось увидеть, как летают фламинго, - сказал он майору.      - Вот и прекрасно! - отозвался майор.      - И поскольку представляется случай, то я им и воспользуюсь.      - Воспользуйтесь, Паганель.      - Пойдемте со мной, майор; пойдем и ты, Роберт. Мне нужны свидетели.      И Паганель, пропустив вперед большинство своих спутников, направился в сопровождении майора и Роберта к стае краснокрылых. Приблизившись к ним на расстояние ружейного выстрела, географ выстрелил холостым зарядом, так как не хотел напрасно проливать птичью кровь, и фламинго, словно сговорившись, поднялись и всей стаей улетели. Паганель в это время внимательно наблюдал за ними сквозь очки.      - Ну что, заметили вы, как они летают? - спросил он майора, когда стая скрылась из виду.      - Конечно, - ответил Мак-Наббс. - Только слепой не увидел бы этого.      - Скажите, похож, по-вашему, летящий фламинго на оперенную стрелу?      - Нисколько.      - Ни малейшего сходства, - прибавил Роберт.      - Я был уверен в этом, - с довольным видом заявил ученый. - Однако это не помешало моему знаменитому соотечественнику Шатобриану сделать это неудачное сравнение фламинго со стрелой. Запомни, Роберт: сравнение - это самая опасная риторическая форма. Опасайся сравнений всю свою жизнь и прибегай к ним лишь в крайних случаях.      - Итак, вы довольны результатом вашего опыта? - спросил майор.      - Я в восторге.      - И я тоже. Но пришпорим коней: по милости вашего знаменитого Шатобриана мы почти на целую милю отстали.      Когда они догнали своих спутников, то Паганель увидел, что Гленарван ведет какой-то оживленный разговор с индейцем, видимо плохо понимая его. Талькав то и дело умолкал, внимательно вглядываясь в горизонт, и всякий раз на его лице отражалось сильное удивление.      Гленарван, не видя подле себя своего обычного переводчика, попытался сам расспросить индейца, но тщетно. И как только он заметил приближавшегося ученого, так уже издали крикнул ему:      - Скорей идите сюда, друг Паганель, мы с Талькавом никак не можем понять друг друга!      Побеседовав несколько минут с патагонцем, Паганель обратился к Гленарвану.      - Талькав, - сказал он, - очень удивлен одним, в самом деле, странным явлением.      - Каким же?      - Тем, что нигде кругом не видно ни индейцев, ни даже их следов. Обычно их отряды всегда пересекают эти равнины во всех направлениях: то эти индейцы гонят выкраденный скот, то пробираются к самым Кордильерам, чтобы продавать там местного изделия ковры и бичи, сплетенные из кожи.      - А чем объясняет Талькав исчезновение индейцев?      - Он сам ничего не понимает и удивляется.      - Но каких индейцев рассчитывал он встретить в этой части пампасов?      - Как раз тех, в чьих руках находились пленники европейцы; индейцев, находящихся под властью касиков Кальфоукоура, Катриеля или Янчетруса.      - Что это за люди?      - Это вожди некогда могущественных племен. Лет тридцать тому назад их оттеснили в горы. С той поры они подчинились Аргентине - насколько, впрочем, способен подчиниться индеец - и кочуют по пампе и по провинции Буэнос-Айрес. И я удивлен не менее Талькава тем, что нам нигде не попадаются следы индейцев в этих местностях, где они обычно разбойничают.      - Но, в таком случае, что же нам следует предпринять? - спросил Гленарван.      - Сейчас узнаю, - ответил Паганель.      И, поговорив несколько минут с Талькавом, он сказал:      - То, что советует патагонец, кажется мне очень разумным. По его мнению, нам следует продолжать путь на восток до форта Независимый, и если даже там мы не получим никаких сведений о капитане Гранте, то, во всяком случае, узнаем, куда девались индейцы аргентинских равнин.      - А форт этот далеко отсюда? - поинтересовался Гленарван.      - Нет, он расположен на Сьерра-Дель-Тандиль, милях в шестидесяти отсюда.      - И когда же мы доберемся туда?      - Послезавтра к вечеру.      Гленарван был чрезвычайно смущен этим обстоятельством. Казалось, меньше всего можно было ожидать, что в пампе не встретятся индейцы. Обычно их здесь бывает слишком много. Очевидно, какое-то исключительное обстоятельство заставило индейцев исчезнуть. Но если Гарри Грант действительно находится в плену у одного из этих племен, то очень важно было узнать, куда же увели его индейцы: на север или на юг? Этот вопрос тревожил Гленарвана. Необходимо было не сбиться со следов капитана, и потому разумней всего было последовать совету Талькава и ехать до селения Тандиль. Там, по крайней мере, можно будет с кем-нибудь переговорить...      Около четырех часов пополудни на горизонте обрисовался холм, который в такой плоской местности казался горой. Это была Сьерра-Тапалькем, у которой путники расположились лагерем на ночь.      На следующий день они беспрепятственно перебрались через Сьерру-Тапалькем: продвигаться приходилось по отлогим песчаным склонам. Перебраться через такую горную цепь людям, перевалившим через Анды, казалось делом легким. Лошадям почти не пришлось замедлять ход. В полдень всадники миновали заброшенный форт Тапалькем - это первое звено цепи крепостей, которые тянулись вдоль южной границы, защищая ее от набегов индейцев. Но, ко все возраставшему изумлению Талькава, индейцев и следа не было. Однако около полудня вдали появились три всадника, хорошо вооруженных, на прекрасных конях. Некоторое время они наблюдали за маленьким отрядом, но, не дав возможности приблизиться к ним, умчались с невероятной быстротой. Гленарван был в ярости.      - Гаучо, - пояснил патагонец, давая этим туземцам то название, которое вызвало в свое время горячий спор между майором и Паганелем.      - А, гаучо, - воскликнул Мак-Наббс, - ну, Паганель, ведь сегодня северный ветер не дует, так что же вы скажете об этих мирных пастухах?      - Скажу, что они производят впечатление настоящих бандитов! - ответил Паганель.      - А от впечатления до действительности, мой дорогой ученый...      - Только один шаг, мой дорогой майор!      Признание Паганеля вызвало общий взрыв хохота, но это нисколько не смутило его. Он сообщил даже кое-что Интересное об этих индейцах.      - Я где-то читал, - сказал он, - что у арабов очень злой склад рта, но доброе выражение глаз. А вот у дикарей Америки как раз обратное. У них очень злые глаза.      Ни один физиономист не мог бы правильней определить расу индейцев.      Между тем путешественники, по указанию Талькава, ехали, держась близко друг от друга: как ни был пустынен этот край, все же следовало остерегаться неожиданного нападения. Однако эти меры предосторожности оказались излишними, и в тот же вечер маленький отряд без помехи расположился на ночлег в пустой обширной тольдерии, где кассик Катриель имел обыкновение собирать свои отряды. Патагонец обследовал землю кругом и по отсутствию на земле свежих следов пришел к заключению, что тольдерия давно пустовала.      На следующий день Гленарван и его спутники снова оказались в степи. Показались первые из расположенных вдоль горной цепи Тандиль эстансии. Но Талькав посоветовал не делать привала, а продолжать двигаться к форту Независимый, где только и можно было выяснить причину столь странного опустения края.      Снова стали встречаться деревья, так редко попадавшиеся после Кордильер, большинство их было посажено уже после заселения американской территории европейцами. Здесь привились четочные деревья, персиковые, тополя, ивы, акации; все они росли без всякого ухода быстро и пышно. Гуще всего деревья окаймляли "коррали" - обширные загоны для скота, обнесенные частоколом, где паслись и откармливались целыми тысячами быки, бараны, коровы и лошади. Все эти животные были помечены клеймом своего хозяина. Множество крупных и бдительных собак охраняло их. На слегка пропитанной солью земле, расстилающейся у подножия гор, росла сочная трава, самый подходящий корм для скота. Вот почему именно на этой земле предпочитают строить эстансии. Во главе скотоводческих хозяйств стоят заведующий и его помощник, имеющие в своем распоряжении пеонов, по четыре человека на каждую тысячу голов скота. Эти люди ведут жизнь библейских пастырей. Их стада столь же многочисленны, а быть может, даже более многочисленны, чем стада, некогда заполнявшие равнины Месопотамии.      Паганель обратил внимание спутников на еще одно любопытное явление, свойственное этим плоским равнинам: на миражи. Так, эстансия издали казалась большим островом, а окружающие ее тополя и ивы словно отражались в прозрачных водах, отступавших назад по мере приближения путешественников. Иллюзия была настолько полной, что путники снова и снова поддавались обману.      В течение 6 ноября отряд проехал мимо нескольких эстансий, а также одной-двух саладеро. Именно здесь животное, откормленное на сочных пастбищах, подставляет выю под кож мясника. Саладеро - одновременно и солильня. Здесь не только убивают, но и засаливают мясо животных. Эта отвратительная работа начинается обычно в конце весны.      Саладеросы отправляются за животными в коррали; они ловят их там при помощи лассо, которым владеют с большой ловкостью, отводят в саладеро и здесь быков, волов, коров, овец убивают сотнями, сдирают с них шкуру и разделывают на туши. Но нередко бывает, что быки сопротивляются. Тогда саладеросы превращаются в тореадоров. Эту опасную работу они выполняют изумительно ловко и чрезвычайно жестоко. Вообще эта резня представляет ужасное зрелище. Ничего не может быть отвратительней окрестностей саладеро. Из этих страшных загонов, насыщенных зловонными испарениями, доносятся свирепые крики саладеросов, зловещий лай собак, протяжный вой издыхающих животных, а урбусы и орасы, эти огромные грифы аргентинских равнин, тысячами слетевшиеся издалека, вырывают в это время у саладеросов еще трепещущие внутренности их жертв.      Но сейчас в этих бойнях царили тишина, покой и безлюдье. Час грандиозного убоя еще не пробил.      Талькав торопил отряд. Он хотел в тот же вечер попасть в форт Независимый. Лошади, подгоняемые седоками и увлеченные Таукой, мчались среди высоких злаков. По пути всадникам попадались фермы, окруженные зубчатыми изгородями и защищенные глубокими рвами. На кровле каждого главного дома фермы имелась терраса, с которой обитатели, всегда готовые к бою, могли вести перестрелку с разбойниками.      Гленарвану, быть может, удалось бы получить на этих фермах сведения, которых он добивался, но безопаснее было доехать до селения Тандиль. Поэтому всадники, нигде не останавливаясь, поехали дальше. Переправились вброд через две речки: Рио-Уэсос и несколькими милями дальше - Рио-Чапалеофу. Вскоре горная цепь Тандиль развернула под ногами лошадей зеленые скаты своих первых уступов, и спустя час в глубине узкого ущелья показалось селение, над которым царили зубчатые стены форта Независимый.

    21. ФОРТ НЕЗАВИСИМЫЙ

     Сьерра-Тандиль возвышается над уровнем моря на тысячу футов. Эта горная цепь образовалась в первобытные времена, задолго до появления органической жизни на земле, видоизменяясь под влиянием подземного жара. Она состоит из чередующихся полукруглых гнейсовых холмов, поросших травой. Округ Тандиль, носящий имя этой горной цепи, занимает всю южную часть провинции Буэнос-Айрес и разграничивается отлогостью, по которой стекают, по направлению к северу, ручьи, берущие свое начало на ее скатах.      Население округа Тандиль состоит приблизительно из четырех тысяч жителей. Административный центр его - селение Тандиль ютится у подошвы северных склонов гор, под защитой форта Независимый. Протекающая здесь речка Чапалеофу придает селению довольно живописный вид. Селение отличалось одной особенностью, о которой не мог не знать Паганель: его жители состоят из французских басков [народ, населяющий Страну Басков и восточную часть Наварры в Испании, а за ее пределами - западную часть Нижних Пиренеев (Франция)] и колонистов-итальянцев. Действительно, французы первые основали колонии по нижнему течению Ла-Платы, а в 1828 году для защиты новой колонии от частых нападений индейцев, которые отстаивали свои владения от чужеземцев, французом Паршаппом выстроен был форт Независимый. В этом деле ему помог знаменитый французский ученый Алсид д'Орбиньи, который превосходно знал, изучил и описал эту часть Южной Америки.      Селение Тандиль - довольно важный торговый пункт. На его "галерах" - высоких двухколесных телегах, запряженных волами и очень удобных для передвижения по дорогам равнины, - добираются до Буэнос-Айреса в двенадцать дней, поэтому население поддерживает с этим городом оживленную торговлю. Жители Тандиля возят туда на продажу скот из своих эстансий, соленое мясо из своих саладеро и очень своеобразные изделия индейской промышленности, как-то: бумажные и шерстяные ткани, изысканные плетения из кожи и тому подобное. В Тандиле имеются, не считая некоторого количества довольно комфортабельных жилых домов, также школы и церкви, чтобы люди не прослыли невеждами как в жизни земной, так и в жизни небесной.      Рассказав обо всех этих подробностях, Паганель добавил, что в Тандиле, несомненно, удастся получить интересующие их сведения от местных жителей; к тому же в форте всегда находится гарнизон национальных войск. Итак, Гленарван распорядился поставить лошадей на конюшне довольно приличной на вид фонды [постоялый двор], затем Паганель, майор, Роберт и он в сопровождении Талькава направились в форт Независимый.      Поднявшись немного в гору, они оказались у крепостных ворот, весьма небрежно охраняемых часовым-аргентинцем. Он пропустил путешественников беспрепятственно, что доказывало либо чрезвычайную беспечность, либо его полнейшую уверенность в безопасности здешних мест.      На площади крепости происходило строевое ученье, самому старшему из солдат было лет двадцать, а самому младшему не более семи. По правде говоря, что была дюжина детей и подростков, довольно ловко упражнявшихся в фехтовании. Форменная одежда их состояла из полосатой сорочки, стянутой кожаным поясом. Ни панталон, ни коротких, до колен, штанов, ни коротких шотландских юбок и в помине не было. Впрочем, при такой теплой погоде можно было свободно позволить себе так легко одеваться. Паганель сразу составил себе хорошее мнение о правительстве, не растрачивающем зря государственные средства на всякие галуны. Каждый вооружен был ружьем и саблей, но ружье было слишком тяжело, а сабля слишком длинна. Все были смуглые и походили друг на друга, равно как и обучающий их капрал. Это, по-видимому, были, как впоследствии и оказалось, двенадцать братьев, которых обучал строевой науке тринадцатый.      Паганель не удивился. Будучи посвящен в местную статистику, он знал, что среднее количество детей в семье здесь обычно бывает более девяти, но его чрезвычайно изумило то, что юные воины маршировали как французские солдаты, ловко выполняя основные двенадцать приемов зарядки ружей, и что капрал отдавал порою команду на родном языке географа.      - Вот это оригинально! - промолвил он.      Но Гленарван явился в форт Независимый не для того, чтобы глазеть на то, как какие-то мальчуганы упражняются в строевом искусстве; еще менее интересовали его их национальность и происхождение. Поэтому он не дал Паганелю возможности вдосталь налюбоваться ими, а попросил его вызвать коменданта. Паганель передал эту просьбу капралу, и один из аргентинских солдат направился к домику, служившему казармой.      Спустя несколько минут появился сам комендант. Это был человек лет пятидесяти, еще крепкий, с военной выправкой. У него были жесткие усы, выдающиеся скулы, волосы с проседью, повелительный взгляд. Такова была внешность коменданта, поскольку можно было судить об этом сквозь густые клубы дыма, вырывавшиеся из его короткой трубки. Его походка и своеобразная манера держаться напомнили Паганелю старых унтер-офицеров его родины.      Талькав, подойдя к коменданту, представил ему Гленарвана и его спутников. В то время как Талькав говорил, комендант так пристально вглядывался в Паганеля, что это могло смутить любого посетителя. Ученый, не понимая, в чем дело, хотел было попросить у него объяснений, когда тот бесцеремонно взял Паганеля за руку и радостно воскликнул по-французски:      - Вы француз?      - Да, француз, - ответил Паганель.      - Как я рад! Добро пожаловать! Милости просим! Я тоже француз! - заявил комендант, изо всех сил пожимая руку ученого.      - Это ваш друг? - спросил майор географа.      - Конечно! - ответил тот не без гордости. - У меня имеются друзья во всех пяти частях света.      Не без усилий освободив руку из клещей, чуть не раздавивших ее, он заговорил с богатырем-комендантом. Гленарван охотно направил бы разговор на интересующую его тему, но вояка принялся рассказывать свою историю и отнюдь не был склонен остановиться на полпути. Видимо, бравый малый уже так давно покинул Францию, что почти забыл родной язык - если не самые слова, то обороты речи. Он говорил примерно так, как говорят негры во французских колониях.      Комендант форта Независимый оказался сержантом французской армии, бывшим спутником Паршаппа. Со времени основания форта, то есть с 1828 года, он не покидал этих мест и в настоящее время состоял комендантом форта с согласия аргентинского правительства. Это был баск, лет пятидесяти, по имени Мануэль Ифарагер, - как видим, почти испанец. Спустя год жизни в Тандиле сержант Мануэль натурализовался, вступил в ряды аргентинской армии и женился на достойнейшей индианке. Скоро жена подарила ему двух близнецов - разумеется, мальчиков, ибо достойная спутница жизни сержанта никогда не позволила бы себе подарить ему дочерей. Для Мануэля не существовало на свете профессии, кроме военной, и он очень надеялся со временем и с божьей помощью преподнести республике роту юных солдат.      - Вы видели? - воскликнул он. - Молодцы! Хорошие солдаты! Хосе! Хуан! Мигель! Пепе! Пепе семь лет, и он уже умеет стрелять!      Пепе, услыхав, что его хвалят, сдвинул крошечные ножки и очень ловко взял на караул.      - Пойдет далеко, - прибавил комендант. - Когда-нибудь будет полковником или старшим бригадиром! - Комендант Мануэль был так увлечен своим рассказом, что не было никакой возможности спорить с ним ни по поводу преимущества службы в армии, ни по поводу того будущего, которое он предназначал своему-воинственному чаду. Он был счастлив. "А все, что дает счастье, - реально", - сказал Гете.      Рассказ Мануэля Ифарагера, к великому удивлению Талькава, длился добрых четверть часа. Индейцу было непонятно, как может столько слов выходить из одной глотки. Никто не прерывал коменданта. Но так как любой сержант, даже сержант французский, все же когда-нибудь умолкает, то замолчал наконец и Мануэль, заставив предварительно своих гостей зайти к нему в дом. Те безропотно покорились необходимости быть представленными госпоже Ифарагер, а познакомившись с ней, нашли ее "милой особой", если только это выражение Старого Света может быть применимо к индианке.      Когда все желания сержанта были выполнены, он спросил гостей, чем он обязан чести их посещения.      Наступил самый благоприятный момент для расспросов. Эту задачу взял на себя Паганель. Он начал с того, что рассказал коменданту на французском языке об их путешествии по пампе, а закончил вопросом, почему индейцы покинули этот край?      - Э! Никого! - воскликнул сержант, пожимая плечами. - Верно! Никого... Мы все сложа руки... делать нечего.      - Но почему?      - Война.      - Война?      - Да, гражданская война...      - Гражданская война? - переспросил Паганель, который, сам того не замечая, начал говорить ломаным французским языком.      - Да, война между Парагваем и Буэнос-Айресом, - ответил сержант.      - Ну и что же?      - Ну, индейцы все ушли на север... по пятам генерала Флорес...      - А где же касики?      - Касики с ними.      - Как? И Катриель?      - Нет Катриеля.      - А Кальфоукоура?      - Ни намека на Кальфоукоура.      - А Янчетруса?      - Никакого Янчетруса!      Этот разговор был передан Талькаву, который утвердительно кивнул головой. Видимо, патагонец не знал или забыл о гражданской войне, вызвавшей впоследствии вмешательство Бразилии и разделившей республику на два лагеря. Индейцы могли только выиграть от этой распри, воспользовавшись ею для грабежей. Таким образом, сержант не ошибался, объясняя запустение пампы гражданской войной, свирепствовавшей в северных провинциях Аргентины.      Но это обстоятельство расстраивало все планы Гленарвана. В самом деле, если Гарри Грант был в плену у касиков, то они, несомненно, увели его к северным границам республики. А если так, то где искать его? Следовало ли предпринять новые опасные и почти бесполезные поиски на севере пампы? Прежде чем принять такое ответственное решение, надо было серьезно обсудить его.      Оставался, однако, еще один вопрос, который следовало задать сержанту, и майор в то время, пока его друзья молча переглядывались между собой, спросил, не слыхал ли он о европейцах, которые попали в плен к индейским касикам.      Мануэль несколько минут размышлял, словно припоминая что-то, и наконец ответил:      - Да, слышал.      - А! - вырвалось у Гленарвана; у него вновь возродилась надежда.      Паганель, Мак-Наббс, Роберт и он окружили сержанта.      - Говорите! Говорите! - впиваясь в него глазами, повторяли они.      - Несколько лет тому назад... - начал сержант, - да, верно... европейские пленники... но никогда не видел...      - Несколько лет! - прервал его Гленарван. - Вы ошибаетесь. Дата крушения указана точно. "Британия" погибла в июне тысяча восемьсот шестьдесят второго года. Значит, прошло едва два года.      - О! Больше, сэр!      - Не может быть! - крикнул Паганель.      - Нет, точно. Это было, когда родился Пепе... Дело шло о двух пленных...      - Нет, о трех, - вмешался Гленарван.      - О двух, - упорно утверждал сержант.      - О двух? - переспросил очень удивленный Гленарван. - О двух англичанах?      - Да нет же! - ответил сержант. - Какие англичане? Нет... один француз, а другой итальянец.      - Итальянец, которого убили индейцы племени пойуче? - воскликнул Паганель.      - Да... потом узнал... француз спасся.      - Спасся! - воскликнул Роберт, жизнь которого, казалось, зависела от того, что скажет сержант.      - Да, спасся - убежал из плена, - подтвердил сержант.      Все оглянулись на Паганеля, который в отчаянии бил себя по лбу.      - А, понимаю, - промолвил он наконец. - Все объясняется, все ясно!      - Но в чем дело? - нетерпеливо спросил встревоженный Гленарван.      - Друзья мои, - ответил Паганель, беря в свои руки руки Роберта, - нам придется примириться с крупной неудачей: мы шли по ложному пути! Тут речь идет вовсе не о капитане Гранте, но об одном моем соотечественнике, товарищ которого, Марко Вазелло, был действительно убит индейцами племени пойуче, а француза жестокие индейцы несколько раз уводили с собой к берегам реки Колорадо, но ему удалось наконец бежать из плена и вернуться во Францию. Думая, что мы идем по следам Гарри Гранта, мы напали на следы молодого Гинара [Гинар действительно был с 1856 по 1859 год пленником индейцев-пойуче, он мужественно перенес страшные пытки, которым его подвергали индейцы, и в конце концов ему удалось бежать узким горным проходом Упсальята через Андский хребет; он возвратился в 1861 году во Францию и ныне является одним из коллег почтенного Паганеля по Географическому обществу (прим.авт.)].      Слова Паганеля встречены были глубоким молчанием. Ошибка была очевидна. Подробности, сообщенные сержантом: национальность пленника, убийство его товарища, его бегство из плена - все подтверждало ее.      Гленарван с удрученным видом смотрел на Талькава.      - Вы никогда не слыхали о трех англичанах? - спросил Талькав сержанта.      - Никогда, - ответил Мануэль. - В Тандиле было бы известно... я знал бы... Нет, этого не было...      После такого категорического ответа Гленарвану нечего было больше делать в форте Независимый. Он и его друзья, поблагодарив сержанта и пожав ему руку, удалились.      Гленарван был в отчаянии, видя, что все его надежды рушились. Роберт молча шел подле него, с глазами полными слез. Гленарван не находил для мальчика слов утешения. Паганель, жестикулируя, разговаривал сам с собой. Майор не открывал рта. Что же касается Талькава, то, видимо, его индейское самолюбие было задето тем, что он повел иностранцев по неверному следу.      Однако никому не приходило в голову упрекнуть его за столь извинительную ошибку.      Ужин прошел грустно. Конечно, ни один из этих мужественных и самоотверженных людей не жалел о том, что напрасно потратил так много сил, напрасно подвергал себя такому множеству опасностей, но каждого угнетала мысль, что в одно мгновение рухнула всякая надежда на успех. В самом деле, можно ли было надеяться напасть на след капитана Гранта между Сьерра-Тандиль и океаном? Нет. Если бы какой-нибудь европеец попал в руки индейцев у берегов Атлантического океана, то, конечно, это было бы известно сержанту Мануэлю. Подобное происшествие не могло не получить огласки среди туземцев, ведущих постоянную торговлю с Тандилем и Карменом, близ устья Рио-Негро. Торговцы Аргентинской равнины осведомлены обо всем и обо всем сообщают. Итак, путешественникам оставалось лишь одно: без промедления добираться до "Дункана", ожидавшего их, как было условлено, у мыса Меданос.      Паганель снова попросил у Гленарвана документ, находка которого заставила предпринять столь неудачные поиски. Географ перечитывал его с нескрываемым раздражением, словно стремясь вырвать у бумаги иное толкование.      - Но ведь этот документ вполне ясен! - воскликнул Гленарван. - В нем самым определенным образом говорится и о кораблекрушении "Британии" и о том, где именно находится в плену капитан Грант.      - А я говорю, нет! - возразил, ударив кулаком по столу, Паганель. - Нет и нет! Поскольку Гарри Гранта нет в пампе, значит, его нет в Америке вообще. А где он, на это должен ответить вот этот документ. И он ответит, друзья мои, не будь я Жак Паганель!

    22. НАВОДНЕНИЕ

     Форт Независимый находится в ста пятидесяти милях от берегов Атлантического океана. Гленарван полагал, что если с ними ничего не произойдет в пути - а вряд ли это могло случиться, - то они будут на "Дункане" через четыре дня. Но вернуться на борт корабля без капитана Гранта, потерпев полную неудачу в своих розысках, - с этим он никак не мог примириться. Поэтому на следующий день он медлил с подготовкой к отъезду. Тогда майор взял все в свои руки: он приказал запасти провизию, оседлать лошадей и расспросить, где можно будет остановиться в пути. Благодаря проявленной им энергии маленький отряд уже в восемь часов утра следующего дня спускался по поросшим травой склонам Сьерра-Тандиль.      Гленарван молча скакал рядом с Робертом. Его смелый, решительный характер не позволял ему примириться с неудачей. Сердце его учащенно билось, голова пылала. Паганель, раздосадованный безрезультатностью поисков, мысленно перебирал на все лады слова документа, пытаясь найти в них хоть какое-нибудь новое указание. Талькав ехал молча, опустив поводья коня. Никогда не терявший надежды майор держался бодро, как человек, не знающий, что такое упадок духа. Том Остин и оба матроса разделяли огорчение своего начальника. Когда какой-то робкий кролик перебежал им дорогу, то суеверные шотландцы переглянулись.      - Плохое предзнаменование, - промолвил Вильсон.      - Да, в Шотландии, - отозвался Мюльреди.      - Что плохо в Шотландии, то плохо и здесь, - поучительно заметил Вильсон.      Около полудня путешественники перевалили через горную цепь Тандиль и очутились на обширных равнинах, полого спускающихся к океану. На каждом шагу встречались речки, орошавшие прозрачной водой этот плодородный край и терявшиеся среди тучных пастбищ. Постепенно земля, словно океан после бури, делалась все ровнее. Последние холмы аргентинских памп остались позади, и под ногами лошадей расстилался теперь однообразный зеленеющий ковер.      Все время погода стояла прекрасная, но в этот день небо несколько омрачилось. Огромное количество паров, образовавшихся благодаря высокой температуре последних дней, скопилось в виде густых туч, грозивших разразиться проливным дождем. К тому же близость Атлантического океана и постоянный западный ветер делали атмосферу этой местности особенно влажной. Это было заметно по ее плодородию, по тучности пастбищ, по темно-зеленой окраске трав. В этот день, однако, тяжелые тучи не разразились дождем, и к вечеру лошади, легко сделав конец в сорок миль, добрались до берега "каньяды", глубокого, огромного естественного водоема, наполненного водой. Здесь сделали привал. Укрыться было негде. Пончо заменили путешественникам одновременно и палатки и одеяла, и все уснули под открытым небом, которое угрожало ливнем. К счастью, все ограничилось лишь угрозой. На следующий день, по мере того как равнина понижалась к океану, присутствие подпочвенных вод стало еще заметнее, вода просачивалась сквозь все поры земли. Вскоре дорогу на восток начали пересекать то полноводные, то еще только начинающие наполняться водой пруды. До тех пор пока тянулись открытые водоемы, свободные от водяных растений, лошади шли легко, но когда появились так называемые "пантаны" - топкие трясины, заросшие высокими травами, то продвигаться стало значительно труднее. Заметить их и своевременно избежать опасности было невозможно.      Эти водомоины стоили уже жизни не одному живому существу. Роберт, обогнавший отряд на полмили, прискакал обратно и крикнул:      - Господин Паганель! Господин Паганель! Там целый лес рогов!      - Что? - удивился Паганель. - Ты нашел лес рогов?      - Да, да! Если не лес, то по крайней мере лесную поросль!      - Лесную поросль? Ты бредишь, мальчик! - промолвил Паганель, пожимая плечами.      - Нет, не брежу, - уверял Роберт, - вот вы сами увидите! Какой диковинный край! Тут сеют рога, и они растут, словно пшеница. Мне очень хотелось бы иметь такие семена!      - Мальчик, кажется, не шутит, - сказал майор.      - Право, господин майор, вы сейчас убедитесь в этом.      Роберт не ошибался: вскоре отряд подъехал к огромному полю, равномерно утыканному рогами, которым не видно было конца. Действительно, это была настоящая низкорослая, густая, но странная лесная поросль.      - Ну что? - спросил Роберт.      - Вот оригинально! - промолвил Паганель и обратился за разъяснениями к Талькаву.      - Рога вылезают из земли, но быки остаются в земле, - заявил Талькав.      - Как! - воскликнул Паганель. - В этой трясине увязло целое стадо?      - Да, - подтвердил патагонец.      Действительно, тут нашло смерть огромное стадо, ибо почва под тяжестью быков осела, и сотни животных погибли, задохнувшись в громадной трясине. Такие катастрофы случаются порой в аргентинских равнинах, и об этом знал Талькав. Это предостережение следовало принять во внимание.      Отряд объехал огромную гекатомбу, способную удовлетворить самых кровожадных богов древнего мира, и час спустя это поле рогов осталось в двух милях позади.      Талькава, видимо, стало тревожить какое-то непривычное явление. Он часто останавливал лошадь и приподнимался на стременах. Высокий рост давал ему возможность окинуть взором обширное пространство, но, не замечая, по-видимому, ничего, что могло бы объяснить ему происходящее, он вновь пускал лошадь вперед. Проехав милю, он снова останавливался, затем, отделившись от спутников, отъезжал на несколько миль то к северу, то к югу и, возвращаясь, становился опять во главе отряда, ни словом не обмолвившись ни о своих надеждах, ни о своих опасениях. Такое поведение Талькава заинтересовало Паганеля и обеспокоило Гленарвана. Последний попросил ученого узнать у индейца, в чем дело.      Паганель тотчас же обратился к Талькаву за разъяснениями. Индеец ответил ему, что он никак не может понять, почему почва так сильно пропитана влагой. Никогда еще за всю бытность его проводником не случалось ему наблюдать, чтобы почва была столь зыбкой. Даже в период сильных дождей по Аргентинской равнине всегда можно было пробраться.      - Но чему приписать эту возрастающую влажность? - спросил Паганель.      - Не знаю, - ответил индеец, - а когда буду знать...      - А разве горные речки во время сильных ливней никогда не выходят из берегов?      - Случается.      - Может быть, это случилось и сейчас?      - Может быть, - ответил Талькав.      Паганелю пришлось удовольствоваться этим уклончивым ответом, и он передал Гленарвану содержание своего разговора.      - А что советует делать Талькав? - спросил Гленарван.      - Что должны мы делать? - спросил Паганель патагонца.      - Ехать как можно быстрей! - ответил индеец.      Совет этот легче было подать, чем выполнить. Лошади очень устали, ступая по зыбкой почве, уходившей из-под ног, а местность шла все более и более под уклон, и теперь эту часть равнины можно было сравнить с громадной лощиной, которую стремительный поток мог быстро заполнить водой. Поэтому следовало как можно скорее выбраться из этих низин, так как наводнение немедленно превратило бы их в озеро. Пришпорили коней. Но оказалось, что воды, по которой шлепали лошади, было еще недостаточно, и около двух часов пополудни разверзлись хляби небесные, и на равнину потоками хлынул тропический ливень. Укрыться от этого потока не было никакой возможности. Оставалось одно - запастись философским спокойствием и стоически переносить все! Пончо всадников промокли насквозь, вода со шляп стекала на них, словно из переполненных водосточных труб. С бахромы седел струились ручьи. Всадники, забрызганные грязью, летевшей из-под копыт лошадей, скакали верхом как бы под двойным ливнем - с небес и с земли.      Промокшие, продрогшие, разбитые усталостью, путники добрались к вечеру до жалкого ранчо. Лишь для очень неприхотливых людей это ранчо могло сойти за пристанище, и только находящиеся в отчаянном положении путешественники согласились бы укрыться в нем. Но у Гленарвана и его спутников не было выбора. Итак, они забились в эту заброшенную хижину, которой побрезговал бы последний бедняк индеец. С трудом развели жалкий костер из сухой травы, больше дымивший, чем согревавший. За стенами ранчо продолжала свирепствовать непогода, и крупные капли дождя просачивались сквозь прогнившую соломенную крышу. Двадцать раз костер грозило залить, и двадцать раз Мюльреди и Вильсон отвоевывали его у воды.      Скудный и малопитательный ужин прошел очень грустно. Все ели без аппетита. Только майор, не говоря худого слова, оказал честь промокшей провизии: невозмутимый Мак-Наббс не обращал внимания на злоключения. Паганель, как истый француз, пытался шутить, но он никого не рассмешил.      - Очевидно, шутки мои подмочены, - заметил он, - все они дают осечки.      Лучшее, что можно было сделать в подобном положении, - это уснуть, каждому хотелось хоть на время забыть усталость. Ночь выдалась бурная, стены ранчо трещали, качались и грозили рухнуть при каждом сильном порыве ветра. Несчастные лошади, ничем не защищенные от непогоды, жалобно ржали во дворе, да и хозяевам их было немногим лучше в жалкой хижине; однако мало-помалу путники уснули. Первым заснул Роберт, положив голову на плечо лорда Гленарвана, и вскоре, хранимые богом, погрузились в сон и все остальные временные обитатели ранчо.      Видно, бог был чутким стражем, ибо ночь прошла без происшествий. Разбудила путников Таука. Бодрая, как всегда, она ржала и сильно била копытом в стену ранчо. Если Талькав не подавал сигнала к отъезду, то это делал его конь. А поскольку путешественники были уже многим обязаны Тауке, то повиновались ей, и отряд тотчас же двинулся в путь.      Шел небольшой дождь, но сырой глинистый грунт не впитывал скопившихся вод, и все эти лужи, болота, пруды выступали из берегов, сливаясь в огромные "банадо" предательской глубины. Паганель, взглянув на карту, подумал, и не без основания, что Рио-Гранде и Рио-Виварата, реки, в которые обычно стекают воды этой равнины, теперь, вероятно, вышли из берегов и образовали общее русло шириной в несколько миль.      Необходимо было мчаться во весь опор. Вопрос шел об общем спасении. Если наводнение усилится, то где найти убежище? До самого горизонта не видно было ни одной возвышенности, и на такую плоскую равнину воды должны были хлынуть с необычайной быстротой.      Коней пустили полной рысью. Таука неслась впереди и, пожалуй, больше, чем любая амфибия с могучими плавниками, заслуживала название морского коня, ибо с такой силой рассекала воду, словно это была ее родная стихия.      Внезапно, около десяти часов утра, Таука начала проявлять признаки сильнейшего беспокойства. Она непрестанно оглядывалась на юг, на необозримые просторы равнин, протяжно ржала, раздувая ноздри, втягивала свежий воздух, порывисто вставала на дыбы. Талькав, которого скачки лошади не вышибали из седла, все же с трудом справлялся с нею. Он сильно натянул удила, выступившая изо рта пена коня окрасилась кровью, но горячее животное не унималось, всадник понимал, что стоит лошади только дать волю, как она во весь опор помчится на север.      - Что происходит с Таукой? - спросил Паганель. - Уж не впились ли в нее здешние прожорливые пиявки?      - Нет, - ответил индеец.      - Значит, она чего-то испугалась?      - Да, она почуяла опасность.      - Какую?      - Не знаю.      Если опасность, которую почуяла Таука, была пока еще невидима, то слух уже улавливал ее. Действительно, глухой рокот, похожий на рокот прилива, слышался где-то за пределами горизонта. Дул порывистый влажный ветер, неся с собой водяную пыль. Птицы стремительно улетали - видимо, от какого-то чуждого им явления природы. Лошади, ступая по колено в воде, уже ощущали напор течения. Вскоре появились с юга, приблизительно в полумиле от отряда, бесчисленные стада животных, которые неистово мычали, ржали, блеяли. Опрокидывая друг друга, поднимаясь вновь, они бешено стремились вперед; то был ураганный хаос обезумевших существ, мчавшихся с невероятной быстротой. Их почти невозможно было разглядеть сквозь поднимаемый ими вихрь водяных брызг. Кажется, даже сотня великанов китов не могла с большей силой взбаламутить океан.      - Anda, anda! [Скорей, скорей! (исп.)] - крикнул громовым голосом Талькав.      - Что такое? - спросил Паганель.      - Разлив! Разлив! - ответил Талькав и, дав шпоры коню, помчался к северу.      - Наводнение! - крикнул Паганель.      И все понеслись за Таукой.      Нельзя было медлить: действительно, милях в пяти на юге уже виднелся надвигавшийся оттуда огромный, широчайший водяной вал, превращавший равнину в океан. Высокие травы исчезали, словно скошенные, мимозовые растения, вырванные потоком, неслись по течению, образуя плавающие островки. Вся масса воды, разворачиваясь, хлынула сплошным потоком, сметая все на своем пути. Очевидно, перемычки между крупнейшими реками пампасов были прорваны, и воды Колорадо на севере и воды Рио-Негро на юге слились в общий поток.      Водяной вал, замеченный Талькавом, надвигался со скоростью призового скакуна. Всадники уносились от него, словно тучи, гонимые вихрем. Тщетно высматривали они хоть какое-нибудь пристанище: до самого горизонта простиралась вода. Охваченные паническим страхом, лошади мчались неистовым галопом, и всадники с трудом удерживались в седлах. Гленарван часто оглядывался назад.      "Вода настигает нас", - думал он.      - Anda, anda! - кричал Талькав.      И всадники пытались ускорить бег коней. Бока несчастных животных, истерзанные шпорами, были обильно залиты кровью, окрашивающей воду непрерывными алыми струйками. Лошади спотыкались о неровности почвы. Они запутывались в подводных травах. Они падали. Их заставляли снова подниматься. Они падали снова, и опять и опять их поднимали. А уровень воды заметно повышался. По ней шли волны, грозившие превратиться в пенящийся вал и вскоре залить путешественников.      С четверть часа продолжалась эта жестокая борьба с одной из самых грозных стихий. Беглецы не представляли себе точно, какое расстояние покрыли, но, судя по быстроте бега коней, оно должно было быть немалое. Между тем лошади, находясь уже по грудь в воде, продвигались с величайшим трудом. Гленарван, Паганель, Остин - все считали себя уже погибшими, обреченными на страшную смерть. Лошади уже едва достигали ногами дна, глубина же в шесть футов грозила всадникам гибелью.      Не поддается описанию смертельная тоска этих восьми людей, на которых неотвратимо надвигался чудовищный водяной вал. Они чувствовали свое бессилие в борьбе со стихийным бедствием, превышающим человеческие силы. Не от их воли зависело теперь собственное спасение.      Прошло пять минут, и лошади поплыли. Теперь их несло вперед бурным и стремительным течением, равным самому быстрому галопу их коней. Быстрота превосходила двадцать миль в час.      Спасение казалось невозможным, как вдруг раздался голос майора:      - Дерево!      - Дерево? - воскликнул Гленарван.      - Там, там! - отозвался Талькав, указывая пальцем на гигантское ореховое дерево, одиноко поднимавшееся из воды саженях в восьмистах от них.      Подгонять спутников Талькаву не пришлось. Все понимали: любой ценой следовало достичь дерева, внезапно возникшего на их пути. Лошади, видимо, уже не в силах были доплыть до него, но люди могли еще спастись: течение несло их к дереву. В этот миг лошадь Тома Остина глухо заржала и исчезла под водой. Он высвободил ноги из стремян и поплыл, мощно рассекая руками воду.      - Хватайся за мое седло! - крикнул ему Гленарван.      - Спасибо, сэр, - ответил Том Остин. - Руки у меня крепкие!      - Как твоя лошадь, Роберт? - спросил Гленарван, обернувшись к юному Гранту.      - Она плывет, сэр, плывет, как рыба.      - Внимание! - громко крикнул майор.      Не успел он произнести это слово, как огромный вал настиг беглецов; чудовищный, в сорок футов вышиной, он обрушился на них с ужасающим шумом. Люди и животные - все исчезли в пенящемся водовороте. Колоссальная масса воды, в несколько миллионов тонн весом, понесла их в своем бешеном водовороте.      Когда вал схлынул, путешественники всплыли на поверхность и наспех пересчитали друг друга. Все были налицо, но лошади все, кроме Тауки, исчезли.      - Смелее! Смелее! - подбадривал Паганеля Гленарван, поддерживая его одной рукой и работая в воде другой.      - Ничего... ничего!.. - отозвался почтенный ученый. - Я даже доволен...      Но чем он был доволен, так навсегда и осталось неизвестным, ибо конец фразы бедняге пришлось проглотить вместе с большим количеством тинистой воды. Майор спокойно плыл вперед стилем, который одобрил бы любой учитель плавания. Матросы скользили, как два дельфина, попавшие в родную стихию. Что касается Роберта, то, уцепившись за гриву Тауки, он плыл вслед за ней. Лошадь, мощно рассекая грудью воду, инстинктивно плыла к дереву, куда, впрочем, несло ее и течение.      До дерева оставалось теперь саженей двадцать: несколько минут спустя весь отряд, к счастью, доплыл до него. Не будь дерева, гибель была бы неизбежной.      Вода заливала дерево до самых нижних ветвей, и потому взобраться на него было очень легко. Талькав, бросив лошадь, подсадил Роберта и первым вскарабкался на дерево, вскоре его могучие руки помогли остальным измученным пловцам устроиться в безопасном месте.      А Тауку между тем быстро увлекало течением прочь. Она поворачивала к своему хозяину умную морду и, встряхивая длинной гривой, ржала, словно призывая его на помощь.      - Ты бросаешь ее на произвол судьбы! - сказал Паганель Талькаву.      - Я?! - воскликнул индеец.      И, кинувшись в бурные воды, он вынырнул саженях в десяти от дерева. Через несколько минут рука его уже уцепилась за гриву Тауки, и оба - лошадь и всадник - поплыли по течению к туманному горизонту севера.

    23. ПТИЧИЙ ОБРАЗ ЖИЗНИ

     Дерево, на котором Гленарван и его спутники нашли приют, имело сходство с ореховым. Листва его была блестящая, а макушка закругленная. В действительности же это было "омбу", растущее одиноко среди аргентинских равнин. Его огромный искривленный ствол уходит в землю не только толстыми корнями, но и могучими побегами, придающими ему особую устойчивость. Потому-то оно и устояло против штурма исполинских валов.      Омбу достигало футов ста высоты и могло покрыть своей тенью окружность в шестьдесят туазов. Основой этой громады был ствол в шесть футов толщиной и тянущиеся от него три массивные ветви. Две из них поднимались почти вертикально. Они поддерживали огромную крону листвы, разветвления которой, скрещенные, перепутанные, словно сплетенные корзинщиком, образовали непроницаемые тайники. Третья ветвь вытянулась почти горизонтально над ревущими водами, а нижние листья ее почти купались в воде. Эта ветвь была словно мыс зеленого острова, окруженного океаном. На таком гигантском дереве было достаточно места. Его роскошная листва давала вдоволь доступ воздуху и прохладе. Глядя на бесчисленные, вздымающиеся чуть не до облаков ветви, перевитые лианами, и на сквозившие через просветы в листве лучи, можно было, право, подумать, что на стволе этого дерева вырос лес.      Появление беглецов на омбу спугнуло целые стаи пернатых. Птицы взлетели на верхние ветви, криками протестуя против столь вопиющего захвата их обиталища. Птиц, которые тоже нашли себе приют на этом одиноком дереве, было великое множество: сотни черных дроздов, скворцов, изаков, ильгуэрос, но больше всего колибри - пика-флор - с лучезарным оперением; когда колибри полетели, то казалось, будто порыв ветра сорвал с дерева все цветы.      Таково было убежище, подвернувшееся маленькому отряду Гленарвана. Юный Грант и ловкий Вильсон, едва взобравшись на дерево, тотчас же залезли на его верхушку. Сквозь лиственный зеленый купол они с высоты окинули взглядом необъятный горизонт. Океан, созданный наводнением, окружал их со всех сторон; не видно было ни конца его, ни края. Ни единого другого дерева не поднималось над этой водной равниной, - лишь одинокое омбу трепетало под напором бушевавших вокруг него волн. Вдали, увлекаемые с юга на север стремительным течением, проносились вырванные с корнями стволы деревьев, сломанные, скрученные ветви, солома с кровель разрушенных ранчо, балки, сорванные водой с крыш эстансий, трупы утонувших животных, окровавленные шкуры и плывшая на качающемся дереве целая семья ягуаров, которые, рыча, вцепились когтями в свое утлое судно. А дальше Вильсону удалось разглядеть еле заметную темную точку. То был Талькав на своей верной Тауке, исчезавшие вдали.      - Талькав! Друг Талькав! - крикнул Роберт, протягивая руку в ту сторону, куда скрылся мужественный патагонец.      - Он спасется, господин Роберт, - сказал Вильсон. - А теперь пойдемте к лорду.      Спустя минуту Роберт Грант и матрос, спустившись с "трехэтажных" ветвей, были уже на верхушке основного ствола. Здесь сидели Гленарван, Паганель, майор, Остин и Мюльреди, каждый сообразно своим вкусам: кто верхом, кто уцепившись за ветки. Вильсон рассказал о том, что видел с вершины омбу. Все единогласно присоединились к его мнению, что Талькав не погибнет, но не было уверенности в том, кто кого спасет: Талькав Тауку или Таука Талькава.      Несомненно, что положение путешественников было более угрожающим, чем Талькава. Дерево, по-видимому, устоит перед напором воды, но прилив мог затопить его до самой верхушки, ибо эта часть равнины превратилась теперь в глубокую ложбину, образуя в этот час как бы природный водоем. Гленарван прежде всего распорядился сделать зарубки на стволе омбу, чтобы по ним следить в случае подъема за уровнем воды, ко она не поднималась - по-видимому, наводнение достигло наибольшей высоты. Это несколько успокоило путешественников.      - Что же мы теперь будем делать? - спросил Гленарван.      - Вить гнездо, черт возьми! - весело отозвался Паганель.      - Вить гнездо! - воскликнул Роберт.      - Конечно, мой мальчик, поскольку мы не можем жить жизнью рыб, нам остается только вести птичий образ жизни.      - Хорошо, - согласился Гленарван, - а кто будет нас кормить?      - Я, - ответил майор.      Все взглянули на Мак-Наббса.      Майор, примостившись с удобством в кресле из двух гибких ветвей, протягивал спутникам промокшие, но все же туго набитые чересседельные сумки.      - Узнаю вас, Мак-Наббс! - воскликнул Гленарван. - Вы всегда обо всем помните, даже тогда, когда позволительно обо всем забыть!      - Поскольку решено было не тонуть, то не было никакого смысла умирать с голоду, - отозвался майор.      - И я, конечно, тоже подумал бы о пище, не будь я столь рассеян, - наивно сказал Паганель.      - А что в этих сумках? - поинтересовался Том Остин.      - Пища для семи человек на два дня, - ответил Мак-Наббс.      - Отлично! - промолвил Гленарван. - Надеюсь, что за сутки вода заметно спадет.      - Или что мы найдем за это время способ добраться до суши, - прибавил Паганель.      - Итак, наш первый долг - позавтракать, - заявил Гленарван.      - Предварительно высушив наши одежды, - заметил майор.      - А откуда добыть огня? - спросил Вильсон.      - Развести его, - ответил Паганель.      - Где?      - Здесь, на верхушке ствола, черт возьми!      - А топливо?      - Сухие ветки, которые мы наломаем на этом же дереве.      - Но как их разжечь? - спросил Гленарван. - Наш трут превратился в мокрую губку.      - Обойдемся и без него, - ответил Паганель. - Немного сухого мха, увеличительное стекло моей подзорной трубы, луч солнца - и вы увидите, у какого чудесного огня я буду греться. Ну, кто пойдет в лес за дровами?      - Я! - крикнул Роберт.      И, сопровождаемый своим другом Вильсоном, мальчик, словно котенок, исчез в чаще ветвей.      Во время их отсутствия Паганель набрал достаточное количество сухого мха, уложил его на слой сырых листьев, в том месте, где расходились три толстые ветви ствола, затем вывинтил из подзорной трубы увеличительное стекло, и, поймав с его помощью солнечный луч, - а сделать это было легко, ибо дневное светило ярко сияло, - он без труда зажег сухой мох. Такой костер не представлял никакой опасности.      Вскоре Вильсон и Роберт вернулись с охапками сухих сучьев, которые тотчас же бросили на горящий мох. Чтобы поскорее разжечь сучья, Паганель прибег к арабскому способу: он расставил свои длинные ноги над костром и, то нагибаясь, то выпрямляясь, принялся раздувать огонь полами своего пончо. Сучья вспыхнули, и вскоре яркое пламя с треском взвилось над импровизированным очагом. Каждый обсушивался по-своему; пончо, повешенные на ветвях, развевались на ветру. Затем позавтракали, ограничивая порции, так как не следовало забывать о завтрашнем дне: ведь нахлынувшие в огромную ложбину воды могли схлынуть медленнее, чем надеялся Гленарван, а провизии было в обрез. На омбу не произрастало никаких плодов, но, по счастью, благодаря множеству птичьих гнезд на дереве оно могло снабжать своих гостей исключительно свежими яйцами, кроме того, имелось немало пернатых жильцов. Ни тем, ни другим не следовало пренебрегать.      Так как продолжительность пребывания на дереве была неизвестна, то надо было разместиться поудобнее.      - Кухня и столовая находятся у нас в нижнем этаже, а спальня будет этажом выше, - заявил Паганель. - Дом достаточно просторен, квартирная плата дешевая, стесняться нечего. Я вижу наверху люльки, словно уготованные нам самой природой; если мы основательно привяжем себя к ним, то будем спать, как на лучших кроватях в мире. Опасаться нам нечего. К тому же можно установить караул: отряд в семь человек может отбить множество индейцев, и ему не страшна стая диких зверей.      - Нам только не хватает оружия, - заметил Том Остин.      - Мои револьверы при мне, - заявил Гленарван.      - И мои тоже, - отозвался Роберт.      - А зачем они нам, если господин Паганель не найдет способа изготовить порох? - заметил Том Остин.      - Это не нужно, - откликнулся Мак-Наббс, показывая совершенно сухую пороховницу.      - Откуда она у вас, майор? - спросил заинтересованный Паганель.      - Это пороховница Талькава. Он подумал о том, что она может нам пригодиться, и, прежде чем броситься спасать Тауку, отдал ее мне.      - Какой великодушный и отважный индеец! - воскликнул Гленарван.      - Да, если все патагонцы похожи на него, то я поздравляю Патагонию, - промолвил Том Остин.      - Прошу вспомнить и Тауку, - прибавил Паганель, - ведь она - неотъемлемая часть патагонца. Я уверен, что мы еще увидим Талькава на Тауке.      - Как далеко находимся мы от Атлантического океана? - спросил майор.      - Милях в сорока, самое большее, - ответил географ. - А теперь, друзья мои, поскольку каждый из нас волен делать то, что ему заблагорассудится, я прошу разрешения покинуть вас. Я поднимусь наверх, выберу там наблюдательный пункт, с помощью моей подзорной трубы увижу, что творится на белом свете, и буду докладывать вам.      Ученому предоставили действовать по его усмотрению, и он, проворно взбираясь с ветки на ветку, исчез за зеленой завесой листвы, а его спутники занялись подготовкой к ночлегу. Они быстро покончили с этой несложной работой: ведь им не пришлось ни устанавливать кроватей, ни стелить простыни и одеяла. Вскоре все снова собрались вокруг костра.      Завязался разговор, но не о настоящем положении путешественников, с которым неизбежно приходилось мириться, а о судьбе капитана Гранта. Если воды схлынут, то через три дня маленький отряд снова окажется на борту "Дункана", но с ними не будет несчастных, потерпевших кораблекрушение, - Гарри Гранта и его двух матросов. Казалось, что после такой неудачи, после этого бесполезного перехода через Америку, всякая надежда найти их была безвозвратно утрачена. Куда же теперь направиться искать их? Как сильно будут горевать Элен и Мери Грант, когда узнают, что будущее не сулит им никакой надежды!      - Бедная сестра! - промолвил Роберт. - Для нас с ней все кончено!      Впервые Гленарван не нашел для мальчика ни одного слова утешения. О какой надежде могла идти речь? Разве экспедиция не следовала тщательно указаниям документа?      - А все же тридцать седьмая параллель не выдуманная цифра, - сказал он. - Относится ли она к месту пленения Гарри Гранта, или же к крушению его судна, но эта цифра не вымысел, не вывод, не догадка! Мы прочли ее собственными глазами.      - Все это таи, сэр, - отозвался Том Остин, - однако поиски наши ни к чему не привели.      - Вот это и раздражает меня и приводит в ярость! - воскликнул Гленарван.      - Что вас это раздражает, я понимаю, - спокойно заметил Мак-Наббс, - но приходить в ярость излишне. Именно потому, что у нас имеется бесспорная цифра, мы должны исчерпать до конца все ее указания.      - Что вы хотите этим сказать, - спросил Гленарван, - и что, по вашему мнению, следует предпринять?      - Нечто очень простое и очень логичное, дорогой Эдуард. Добравшись до "Дункана", мы возьмем курс на восток и будем, если понадобится, плыть вдоль тридцать седьмой параллели до того пункта, откуда мы вышли.      - Неужели, Мак-Наббс, вы предполагаете, что я об этом не думал? - ответил Гленарван. - Да, конечно! Сотни раз думал! Но какие шансы мы имеем на успех? Покидая Американский материк, мы удаляемся от того места, которое указал сам Гарри Грант; удаляемся от Патагонии, о которой так ясно говорится в документе.      - Итак, хотите опять предпринять поиски в пампе, хотя и уверены в том, что "Британия" не потерпела крушения ни у берегов Тихого, ни у берегов Атлантического океана? - спросил майор.      Гленарван промолчал.      - И хотя шансов найти Гарри Гранта, следуя вдоль тридцать седьмой параллели, у нас очень мало, мы все же обязаны попытаться сделать это! - добавил Мак-Наббс.      - С этим я согласен, - отозвался Гленарван.      - А вы, друзья мои, - обратился майор к морякам, - согласны вы со мной?      - Совершенно согласны, - ответил Том Остин.      Мюльреди и Вильсон одобрили его слова утвердительным кивком головы.      - Выслушайте меня, друзья мои, - продолжал после некоторого размышления Гленарван, - и ты тоже, Роберт, вникни хорошенько в то, что я скажу, ибо вопрос этот очень важный. Я сделаю все, чтобы отыскать капитана Гранта. Я взял на себя обязательство сделать это, и если понадобится, то посвящу розыскам всю свою жизнь. Вся Шотландия поможет мне спасти этого мужественного, преданного ей человека. Я тоже думаю, что сколь ни мал шанс на успех, но мы должны обогнуть земной шар по тридцать седьмой параллели, и это я выполню. Но сейчас нам предстоит решить другой вопрос, более сложный, а именно, следует ли нам отныне окончательно отказаться от розысков на Американском материке?      На столь категоричный вопрос никто не ответил: не отважились высказывать свое мнение.      - Так как же? - спросил Гленарван, обращаясь главным образом к майору.      - Ответить на ваш вопрос, дорогой Эдуард, - значит, взять на себя большую ответственность, - сказал Мак-Наббс. Это требует размышлений. Прежде всего я хочу знать, через какие именно страны проходит тридцать седьмая параллель южной широты.      - Это вам скажет Паганель, - ответил Гленарван.      - Так спросим его.      Географа скрывала густая листва, и Гленарвану пришлось окликнуть его:      - Паганель! Паганель!      - Я здесь, - ответил голос, словно с неба.      - Где вы?      - На моей башне.      - Что вы там делаете?      - Оглядываю необъятный горизонт.      - Можете вы на минутку спуститься?      - Я вам нужен?      - Да.      - Зачем?      - Мы хотим узнать, через какие страны проходит тридцать седьмая параллель.      - Извольте, - сказал Паганель, - и мне вовсе не нужно ради этого спускаться.      - Так ответьте!      - Извольте, покидая Америку, тридцать седьмая параллель южной широты пересекает Атлантический океан.      - Хорошо!      - На пути она встречает острова Тристан-да-Кунья.      - Прекрасно!      - Далее проходит двумя градусами южнее мыса Доброй Надежды.      - Затем?      - Пересекает Индийский океан.      - Потом?      - Слегка затрагивает острова Сен-Пьер в Амстердамском архипелаге.      - Дальше?      - Пересекает Австралию, проходя через провинцию Виктория.      - Продолжайте!      - И по выходе из Австралии...      Последняя фраза осталась неоконченной. Колебался ли географ? Не знал ли ученый, как дальше идет тридцать седьмая параллель? Нет. Но с вершины омбу послышался неистовый вопль, громкий крик. Гленарван и его друзья побледнели и переглянулись. Неужели произошла новая катастрофа? Неужели несчастный Паганель упал?      Уже Вильсон и Мюльреди устремились к нему на помощь, как вдруг показалось длинное туловище - Паганель катился с ветки на ветку, тщетно стараясь за что-нибудь ухватиться. Жив ли он? Неизвестно. Еще минута, и он упал бы в ревущие волны, но мощная рука майора удержала его.      - Благодарствуйте, Мак-Наббс! - воскликнул Паганель.      - Что с вами? - спросил майор. - Что случилось? Опять ваша всегдашняя рассеянность, не так ли?      - Да, да, - ответил Паганель, задыхаясь от волнения, - да, рассеянность... на этот раз просто феноменальная...      - В чем же дело?      - Мы заблуждались! Мы продолжаем заблуждаться! Мы непрерывно заблуждаемся!      - Что вы хотите этим сказать?      - Гленарван, майор, Роберт и вы все, друзья мои, слушайте! Мы ищем капитана Гранта там, где его нет!      - Что вы говорите? - воскликнул Гленарван.      - Ищем там, где его нет, и где его вообще никогда не было! - добавил Паганель.

    24. ПУТЕШЕСТВЕННИКИ ПРОДОЛЖАЮТ ВЕСТИ ПТИЧИЙ ОБРАЗ ЖИЗНИ

     Это неожиданное заявление вызвало глубокое удивление. Что хотел этим сказать географ? Уж не сошел ли он с ума? Однако он говорил так уверенно, что все взоры обратились к Гленарвану. Слова Паганеля были в сущности прямым ответом на вопрос Гленарвана. Но Гленарван только отрицательно покачал головой. Он, видимо, отнесся скептически к словам ученого. Однако тот, справившись с волнением, снова заговорил.      - Да, да, - повторил он уверенно, - мы ошиблись и прочли в документе то, чего в нем нет.      - Объясните вашу мысль, Паганель, - попросил Мак-Наббс, - но только спокойнее.      - Все обстоит очень просто, майор. Я, как и вы, заблуждался. Как и вы, я тоже неправильно толковал документ. И лишь минуту тому назад, когда я сидел на вершине дерева и отвечал на ваши вопросы, меня вдруг, когда я произносил слово "Австралия", словно озарило молнией, и мне все стало ясно.      - Что? - воскликнул Гленарван. - Вы утверждаете, что Гарри Грант...      - Да, я утверждаю, - перебил его Паганель, - что слово austral в документе не полное слово, как мы предполагали, а лишь корень слова Australia.      - Оригинально! - отозвался майор.      - Не оригинально, а невозможно, - заявил, пожимая плечами, Гленарван.      - Невозможно? - крикнул Паганель. - Во Франции подобного слова не существует.      - Следовательно, - продолжал Гленарван с сомнением, - вы утверждаете, ссылаясь на документ, что "Британия" потерпела крушение у берегов Австралии?      - Я уверен в этом, - ответил Паганель.      - Право, Паганель, подобное заверение в устах секретаря Географического общества меня очень удивляет, - проговорил Гленарван.      - Почему? - спросил задетый за живое Паганель.      - Да потому, что если вы признаете слово Австралия, вы одновременно должны признать слово индейцы, а их там никогда не бывало.      Этот аргумент нисколько не сразил Паганеля. Он улыбнулся: видимо, он ожидал его.      - Дорогой Гленарван, - сказал он, - не спешите торжествовать: сейчас я разобью вас наголову, как говорят французы, и поверьте мне, никогда англичанину не случалось терпеть такого поражения. Да будет это расплатой за неудачи Франции при Креси и Азенкуре!      - Буду очень рад. Побейте меня, Паганель!      - Итак, слушайте! В документе об индейцах упоминается не больше, чем о Патагонии. Обрывок слова indi значит не Indien - индейцы, а indigenes - туземцы! А то, что в Австралии живут туземцы, надеюсь, вы допускаете?      Гленарван пристально посмотрел на географа.      - Браво, Паганель! - одобрил майор.      - Ну как, дорогой Гленарван, теперь вы принимаете толкование?      - Принимаю, но только при условии, если вы докажете, что gonie не есть конец слова _Патагония_.      - Конечно, нет! - крикнул Паганель. - Тут дело идет не о Патагонии. Подбирайте любые слова, только не это.      - Но какое же иное слово?      - _Космогония, теогония, агония_...      - _Агония_, - выбрал майор.      - Пусть так, - ответил Паганель, - данное слово не имеет значения; я не буду даже доискиваться его смысла. Важно то, что austral указывает на Австралию. Не сбей вы меня тогда с толку ложными толкованиями, я сразу пошел бы по правильному пути, ибо здесь все очевидно! Найди я сам этот документ, я только так и понял бы его!      На этот раз слова Паганеля были встречены криками "ура", приветствиями, поздравлениями. Остин, матросы, майор, а особенно счастливый Роберт, окрыленный новой надеждой, - все принялись рукоплескать достойному ученому. Гленарван, мало-помалу убеждавшийся в своей ошибке, заявил, что он почти готов сдаться.      - Еще один вопрос, дорогой Паганель, - сказал он, - и мне останется только преклониться перед вашей проницательностью.      - Спрашивайте, Гленарван!      - Как расшифровали вы документ при новом толковании?      - Очень просто. Вот документ, - ответил Паганель, указывая на драгоценную бумагу, которую он столь добросовестно изучал последние дни.      В то время как географ собирался с мыслями, все молчали. Наконец Паганель, водя пальцем по отрывочным строкам документа, уверенно подчеркивая некоторые слова, прочел следующее:      - "Седьмого июня тысяча восемьсот шестьдесят второго года трехмачтовое судно "Британия", из порта Глазго, потерпело крушение после..." Здесь можно вставить, если хотите: "двух дней", "трех дней", или "долгой агонии", - все равно, это безразлично - "...у берегов Австралии. Направляясь к берегу, два матроса и капитан Грант попытаются высадиться..." или "высадились на континент, где они попадут..." или "попали в плен к жестоким туземцам. Они бросили этот документ..." и так далее и так далее. Ясно?      - Да, ясно, если слово "материк" можно применить к Австралии, представляющей собой лишь остров.      - Успокойтесь, дорогой Гленарван, лучшие географы сходятся на том, что этот остров следует называть Австралийским материком.      - Тогда, друзья мои, остается сказать лишь одно: в Австралию! И да поможет нам бог! - воскликнул Гленарван.      - В Австралию! - хором подхватили спутники.      - Знаете, Паганель, - прибавил Гленарван, - ваше присутствие на "Дункане" - прямо-таки дело провидения!      - Прекрасно! - отозвался географ. - Допустим, что я послан провидением, и не будем больше говорить об этом.      Так закончился разговор, повлекший за собой столь важные последствия в дальнейшем. Он совершенно изменил настроение путешественников. Они как бы снова ухватились за ту путеводную нить, которая должна была вывести их из лабиринта, откуда они уже не чаяли выбраться. Над развалинами их рухнувших замыслов вновь засияла надежда. Теперь они могли безбоязненно покинуть американский материк, и мысленно они уже покинули его.      Возвратившись на борт "Дункана", они не принесут с собой отчаяния, и леди Элен и Мери Грант не будут оплакивать безвозвратно погибшего капитана Гранта. Охваченные радостными надеждами, путешественники забыли об опасностях, грозивших им самим, и жалели лишь о том, что не могут немедленно пуститься в путь.      Было четыре часа пополудни. Ужинать решили в шесть. Паганель хотел ознаменовать этот счастливый день роскошным пиром, а так как имевшиеся запасы пищи были очень скудны, то он предложил Роберту отправиться вместе с ним на охоту в "соседний лес". Мальчик захлопал от радости в ладоши. Взяли пороховницу Талькава, вычистили револьверы, зарядили и отправились.      - Не заходите слишком далеко, - серьезно напутствовал охотников майор.      После их ухода Гленарван и Мак-Наббс отправились посмотреть зарубки на дереве, а Вильсон и Мюльреди снова разожгли костер.      Гленарван, спустившись к поверхности образовавшегося огромного озера, не заметил никаких признаков убыли воды. Однако уровень ее достиг, по-видимому, максимума. Но неистовая сила, с которой воды продолжали нестись с юга на север, указывала на то, что аргентинские реки не пришли еще в равновесие. Прежде чем начать спадать воде, необходимо было, чтобы эти бурлящие потоки успокоились, как море в час, когда прилив кончается и начинается отлив. Поэтому, пока воды неслись столь стремительно к северу, нельзя было рассчитывать на их убыль.      В то время как Гленарван и майор наблюдали течение, где-то на омбу раздались выстрелы, сопровождаемые шумными криками радости. Дискант Роберта сливался с басом Паганеля. Трудно было решить, кто из них был большим ребенком. Охота, по-видимому, обещала быть удачной и сулила чудеса кулинарного искусства. Вернувшись к костру, майор и Гленарван радостно одобрили удачнейшую уловку Вильсона. Этот славный моряк при помощи булавки и бечевки затеял рыбную ловлю. Несколько дюжин маленьких рыбок мохоррас, вкусных, как корюшка, трепетали на его пончо, обещая путешественникам изысканное лакомство.      В эту минуту охотники спустились с вершины омбу. Паганель осторожно нес яйца черных ласточек и связку воробьев, которых он намеревался подать за обедом под видом дроздов. Роберт ловко подстрелил несколько пар ильгуэрос, маленьких желто-зеленых птичек, очень приятных на вкус, - на них большой спрос на рынке в Монтевидео. Паганелю, умевшему на тысячу ладов приготовлять яйца, пришлось на этот раз ограничиться тем, что испечь их в горячей золе костра. Все же обед получился и разнообразный и тонкий. Сушеное мясо, крутые яйца, жареные мохоррас, воробьи и ильгуэрос - все это являлось изысканной трапезой, память о которой осталась надолго.      Все весело беседовали. Паганеля превозносили и как охотника и как повара. Паганель принимал похвалы с присущей ученому скромностью.      Затем он начал очень увлекательно рассказывать о великолепном омбу, который приютил их под своей сенью и корни которого, по мнению Паганеля, очень глубоко уходили в землю.      - Нам с Робертом казалось во время охоты, что мы в настоящем лесу, - рассказывал он. - Был момент, когда я начал опасаться, что мы заблудились: я никак не мог найти дорогу обратно! Солнце склонялось уже к западу! Тщетно искал я следы наших ног. Голод терзал нас! Уже из темной чащи доносилось рычание диких зверей... Виноват! я ошибся... Там не было диких зверей, очень, очень сожалею!      - Как, - спросил Гленарван, - вы жалеете об отсутствии диких зверей?      - Разумеется!      - Однако при их свирепости...      - Свирепости, говоря с научной точки зрения, не существует, - возразил ученый.      - Ну уж извините, Паганель! - вмешался майор. - Вы никогда не заставите меня поверить, что дикие звери полезны. Какая от них польза?      - Какая польза? - воскликнул Паганель. - Да хотя бы та, что они необходимы и для классификации: все эти разряды, семейства, роды, виды...      - Великая польза! - сказал Мак-Наббс. - Мне она вовсе не нужна! Будь я вместе с Ноем в ковчеге во время всемирного потопа, то, конечно, я не допустил бы, чтобы сей неблагоразумный патриарх поместил в ковчег по чете львов, тигров, пантер, медведей и других столь же зловредных и бесполезных зверей.      - Вы сами не сделали бы этого? - спросил Паганель.      - Нет, не сделал бы.      - Ну так с зоологической точки зрения вы были бы неправы.      - Но не с точки зрения человеческой, - ответил Мак-Наббс.      - Это возмутительно! - воскликнул ученый. - Я бы как раз заставил Ноя взять с собой в ковчег и мегатериев, и птеродактилей, и вообще всех допотопных животных, которые, к сожалению, теперь вывелись...      - А я вам говорю, - возразил Мак-Наббс, - что Ной прекрасно поступил, оставив их на произвол судьбы, если только они действительно существовали в его время.      - А я вам говорю, - упорствовал Паганель, - что Ной поступил дурно и на веки вечные заслужил проклятия ученых.      Свидетели спора Паганеля и майора о старике Ное не могли удержаться от смеха. У майора, никогда в жизни ни с кем не вступавшего в спор, вопреки всем его принципам, происходили ежедневные стычки с Паганелем. Очевидно, ученый обладал какой-то особой способностью выводить майора из равновесия.      Гленарван, по своему обыкновению, вмешался в спор.      - Как это ни печально с научной и с человеческой точки зрения, - сказал он, - нам все же придется примириться с отсутствием диких зверей; кстати, ведь Паганель и не мог надеяться встретить их в этом воздушном лесу.      - А почему бы нет? - отозвался ученый.      - Дикие звери на дереве? - удивился Том Остин.      - Ну, конечно! "Американский тигр" - ягуар, когда его почти настигают охотники, обычно ищет спасения на деревьях. Одно из таких животных, захваченное наводнением, свободно могло найти себе приют между ветвями омбу.      - Надеюсь, вы все же не встретили ягуара? - спросил майор.      - Нет, не встретили, хотя и обошли весь "лес". А жаль! Поохотиться за таким зверем было бы чудесно. Ягуар - свирепый хищник. Одним ударом лапы он сворачивает шею лошади. Стоит ему однажды отведать человеческого мяса, как он алчет его снова. Больше всего он любит лакомиться мясом индейцев, затем негров, затем мулатов и, наконец, белокожих.      - Я очень рад, что стою на четвертом месте, - ответил Мак-Наббс.      - Вот как? А по-моему, это доказывает только, что вы безвкусны, - презрительно сказал Паганель.      - Я очень рад, что безвкусен, - быстро возразил майор.      - Но это унизительно! - воскликнул неумолимый Паганель. - Ведь белые провозглашают себя высшей расой, но, видимо, господа ягуары отнюдь не придерживаются того же мнения!      - Как бы там ни было, друг Паганель, - промолвил Гленарван, - поскольку среди нас нет ни индейцев, ни негров, ни мулатов, то я очень доволен, что здесь нет ваших милых ягуаров. Наше положение вовсе не так уж приятно...      - Не так приятно? - воскликнул Паганель, придравшись к этому выражению, которое могло дать иное направление спору. - Вы жалуетесь на свою судьбу, Гленарван?      - Конечно, - ответил Гленарван. - Разве вам так уж удобно на этих жестких ветвях?      - Я никогда не чувствовал себя лучше даже в собственном кабинете! Мы живем, как птицы: распеваем, порхаем... Я начинаю думать, что людям предназначено жить на деревьях.      - Им не хватает только крыльев, - вставил майор.      - Когда-нибудь они их сделают себе.      - А пока, - сказал Гленарван, - позвольте мне, милый друг, предпочесть этому воздушному обиталищу усыпанную песком дорожку парка, паркетный пол дома или палубу судна.      - Видите ли, Гленарван, - ответил Паганель, - нужно уметь мириться с обстоятельствами. Хороши они - тем лучше, плохи - не надо роптать. Я вижу, вы жалеете о комфорте своего замка Малькольм-Касл!      - Нет, но...      - Я уверен, что Роберт очень доволен, - поспешил сказать Паганель, желая завербовать хоть одного сторонника.      - Очень доволен, господин Паганель! - весело воскликнул Роберт.      - В его возрасте это естественно, - заметил Гленарван.      - И в моем тоже, - возразил ученый. - Чем меньше удобств, тем меньше потребностей, а чем меньше потребностей, тем человек счастливее.      - Ну вот! Теперь Паганель поведет атаку на богатство и роскошь, - заметил Мак-Наббс.      - Ошибаетесь, майор, - отозвался ученый. - Но если хотите, то я расскажу вам по этому поводу арабскую сказочку, я как раз вспомнил ее.      - Пожалуйста, пожалуйста, господин Паганель! - воскликнул Роберт.      - А какова мораль вашей сказки? - поинтересовался майор.      - Как у всех сказок, милый друг.      - Значит, какие-нибудь пустяки, - ответил Мак-Наббс. - Но все же начните, Шехеразада, одну из ваших сказок, которые вы так искусно рассказываете.      - Жил-был когда-то сын великого Гарун-аль-Рашида, - начал Паганель. - Он был несчастлив и пошел за советом к старому дервишу. Мудрый старец выслушал его и сказал, что трудно найти счастье на этом свете. "Однако, - прибавил он, - я знаю верный способ сделать вас счастливым". - "Какой?" - спросил юный принц. "Надеть на плечи рубашку счастливого человека", - ответил дервиш. Обрадованный принц обнял дервиша и отправился на поиски талисмана. Долго странствовал он, посетил столицы всего земного шара, пробовал надевать рубашки королей, рубашки императоров, рубашки принцев, рубашки вельмож - все напрасно: счастливее он не стал. Тогда принялся он надевать рубашки художников, рубашки воинов, рубашки купцов. Напрасно! Долго скитался он в тщетных поисках счастья. В конце концов, отчаявшись в успехе, принц печально отправился обратно во дворец отца. Внезапно увидел он, в поле идет за плугом землепашец и весело распевает... "Если и этот человек не счастлив, то, значит, счастья на земле нет", - решил принц. Он подошел к нему: "Добрый человек, счастлив ли ты?" - спросил он. "Да", - ответил тот. "У тебя есть какое-нибудь желание?" - "Нет!" - "Ты не променял бы свою долю на долю короля?" - "Никогда!" - "Тогда продай мне свою рубашку". - "Рубашку? А у меня ее нет!"

    25. МЕЖДУ ОГНЕМ И ВОДОЙ

     Сказка Паганеля имела огромный успех. Ему рукоплескали, но каждый остался при своем мнении, и ученый достиг обычного результата, присущего всякой дискуссии, - он никого не убедил. Но все были согласны с ним, что роптать на судьбу не следует, и если нет ни двора, ни хижины, то надо довольствоваться деревом.      Между тем наступил вечер. Такой тревожный день достойным образом мог увенчать лишь благотворный сон. Обитатели омбу были утомлены не только борьбою с наводнением, но и страшно измучившим их жгучим зноем. Их пернатые товарищи уже расположились на ночлег в гуще листвы; мелодичные рулады ильгуэрос, этих пампских соловьев, мало-помалу затихли. Все птицы умолкли. Лучше всего было последовать их примеру.      Но прежде чем, по выражению Паганеля, "забиться в гнездышко", Гленарван, Роберт и географ взобрались на свою "обсерваторию", желая еще раз взглянуть на водную равнину. Было около девяти часов вечера. Солнце только что скрылось за горизонтом. Вся западная часть неба утопала в горячем тумане. Обычно яркие, созвездия Южного полушария мерцали сегодня смутно, будто скрытые мглистым покровом. Тем не менее их можно было распознать, и Паганель заставил Роберта и Гленарвана вглядеться в звезды полярной зоны. Среди прочих звезд ученый указал им и на Южный Крест, на это созвездие из четырех светил первой и второй величины, расположенных в виде ромба приблизительно на высоте полюса; на созвездие Кентавра, в котором сверкает самая близкая к земле звезда, Альфа; на две обширные туманности Магеллана, из которых более крупная заволакивает пространство, в двести раз большее видимой поверхности Луны; и, наконец, "черную дыру" - то место на небесном своде, где словно совершенно отсутствуют звезды.      К сожалению, на небе еще не появился Орион, видимый с обоих полушарий, но все же Паганель рассказал своим двум ученикам о любопытной детали патагонской "космографии". По мнению поэтичных индейцев, Орион представляет собой громадное лассо и три бола, брошенные рукой великого охотника небесных прерий. Все эти созвездия, отражаясь в зеркале вод, были словно второе небо, и нельзя было не залюбоваться этим великолепным зрелищем.      В то время как ученый Паганель посвящал слушателей в тайны космографии, небо с восточной стороны потемнело. Густая, темная, резко очерченная туча постепенно поднималась на горизонте, затеняя звезды. Эта туча, мрачная и зловещая, вскоре заволокла половину небесного свода. Казалось, она движется сама собой, ибо не было ни малейшего ветра. Воздух был неподвижен. Ни один листик на дереве не трепетал, никакой ряби не пробегало на поверхности вод. Дышать становилось все труднее, казалось, будто какой-то колоссальный пневматический насос разредил воздух. Атмосфера была насыщена электричеством, и каждое живое существо ощущало ток по всему телу.      Гленарван, Паганель и Роберт почувствовали в теле какие-то покалывания.      - Надвигается гроза, - заметил Паганель.      - Ты не боишься грома? - спросил Гленарван мальчика.      - О сэр! - ответил Роберт.      - Тем лучше, потому что гроза приближается.      - И очень сильная, если судить по небу, - добавил Паганель.      - Меня беспокоит не гроза, - продолжал Гленарван, - а ливень, который сопровождает ее. Нас промочит до костей. Что бы вы ни говорили Паганель, а гнездом человек довольствоваться не может, и вы скоро сами в этом убедитесь.      - О, относясь философски...      - Философия не помешает вам промокнуть.      - Нет, конечно, но она согревает.      - Однако давайте спустимся к нашим друзьям, - сказал Гленарван, - и посоветуем им, вооружившись философией, как можно плотнее завернуться в пончо, а главное, запастись терпением, ибо оно нам понадобится.      Гленарван в последний раз окинул взором грозное небо, которое целиком уже заволокли густые черные тучи; лишь на западе неясная полоса чуть светилась сумеречным светом. Вода потемнела, напоминая огромную тучу, готовую слиться с нависшим вдали густым туманом. Ничего не было видно. Ни проблеска света, ни звука. Тишина была столь же глубокой, как и темнота.      - Спустимся, - повторил Гленарван, - скоро разразится гроза.      Все трое соскользнули по гладким веткам вниз и были очень удивлены, очутившись в каком-то своеобразном полусвете. Он исходил от несметного количества светящихся точек, носившихся с жужжанием над водой.      - Что это, фосфоресценция? - спросил Гленарван географа.      - Нет, - ответил тот, - это светляки, живые и недорогие алмазы, из которых дамы Буэнос-Айреса делают себе прекрасные уборы.      - Как! Эти летящие искры - насекомые? - воскликнул Роберт.      - Да, мой милый.      Роберт поймал одного из светляков. Паганель не ошибся - это было насекомое, похожее на крупного шмеля, с дюйм длиной. Индейцы зовут его _туко-туко_. Это удивительное жесткокрылое насекомое излучает свет двумя пятнами, которые находятся на его нагрудном щитке. Их довольно яркий свет дает возможность читать даже в темноте.      Паганель поднес насекомое к своим часам и смог разглядеть, что было десять часов вечера.      Гленарван, подойдя к майору и трем морякам, стал отдавать распоряжения на ночь. Нужно было приготовиться к сильной грозе. После первых раскатов грома, без сомнения, забушует ураган, и омбу начнет сильно раскачивать. Поэтому каждому предложено было покрепче привязать себя к доставшейся ему кровати из ветвей. Если нельзя было избежать потоков с неба, то во всяком случае следовало уберечься от вод земных и не упасть в бурный поток, разбивавшийся о подножие дерева.      Все пожелали друг другу спокойной ночи, не очень на это надеясь, и каждый, скользнув на свое воздушное ложе, завернулся в пончо и постарался уснуть.      Но приближение грозных явлений природы вызывает во всяком живом существе какую-то смутную тревогу, побороть которую не могут даже самые сильные. Путешественники, взволнованные, угнетенные, не могли сомкнуть глаз, и в одиннадцать часов первый отдаленный раскат грома застал всех еще бодрствующими. Гленарван пробрался на самый конец горизонтальной ветви и глянул сквозь гущу листвы.      Даль темного неба уже прорезали быстрые блестящие молнии, отчетливо отражаясь в водах разлившейся реки. Молнии бесшумно разрывали тучи, словно мягкую, пушистую ткань.      Оглядев небо, тонувшее во мраке до самого горизонта, Гленарван вернулся обратно.      - Ну, что скажете, Гленарван? - спросил Паганель.      - Скажу, что начало, друзья мои, не плохое, если так пойдет дальше, то буря будет страшная.      - Тем лучше! - воскликнул энтузиаст Паганель. - Поскольку избежать этого зрелища нельзя, то пусть оно будет по крайней мере красиво.      - Еще одна ваша новая теория, которая тоже рассыплется с треском, - заметил майор.      - Одна из лучших моих теорий, Мак-Наббс! Я согласен с Гленарваном - гроза будет великолепная. Только что, когда я пытался уснуть, мне припомнилось несколько случаев, обнадеживших меня на этот счет, ведь мы находимся сейчас в царстве великих электрических гроз. Я где-то читал, будто в тысяча семьсот девяносто третьем году именно здесь, в провинции Буэнос-Айрес, во время одной грозы молния ударила тридцать семь раз подряд! А мой коллега Мартин де Мусси, будучи в этих же местах, наблюдал раскат грома, который длился пятьдесят пять минут без перерыва.      - Наблюдал с часами в руках? - спросил майор.      - С часами в руках. Что особенно могло бы встревожить меня, - прибавил Паганель, - так это мысль, что на всей равнине единственным возвышенным пунктом является омбу, на котором мы находимся. Здесь был бы очень кстати громоотвод, ибо из всех деревьев пампы именно к омбу молния питает особую слабость. А кстати, вам небезызвестно, друзья мои, что ученые не советуют укрываться во время грозы под деревьями.      - Я бы не сказал, что их совет уместен, - заявил майор.      - Право, Паганель, нельзя сказать, что вы удачно выбрали момент, сообщая нам эти успокоительные сведения, - прибавил иронически Гленарван.      - Ба! В любое время полезно приобретать знания, - отозвался Паганель. - Ну вот! Начинается.      Раскаты грома прервали этот несвоевременный разговор. Их сила нарастала, звук повышался. Они приближались, переходя из низких тонов в средние (если заимствовать это очень подходящее сравнение из музыки). Вскоре они стали резкими, заставляя с быстротой качающегося маятника вибрировать воздушные волны. Все пространство пылало. Среди этого огня невозможно было определить, какая именно электрическая искра вызывает эти раскаты грома, которые, перекатываясь, уходили в бесконечную глубь неба.      Непрерывно сверкавшие молнии принимали самые разнообразные формы. Одни, падая перпендикулярно, по пять-шесть раз ударяли все в одно и то же место. Другие представляли бы огромный интерес для ученого, ибо если Араго (как об этом свидетельствуют его интересные подсчеты) только дважды видел раздвоенную, вилообразную молнию, то здесь их можно было наблюдать сотнями. Некоторые, бесконечно разветвляясь, загорались, рассыпаясь коралловидными завитками, создавая на темном небесном своде причудливые световые эффекты. Вскоре по всему небу от востока до севера протянулась фосфорическая, ярко светящаяся полоса. Постепенно зарево охватило весь горизонт, воспламеняя тучи, словно горючее вещество, и, отраженное зеркалом вод, породило необъятный огненный круг, центром которого являлся омбу.      Гленарван и его спутники молча наблюдали грозное зрелище, разговаривать было немыслимо. Лучи белого, точно призрачного света озаряли на мгновение то невозмутимое лицо майора, то оживленное любопытством лицо Паганеля, то энергичные черты лица Гленарвана, то растерянное личико Роберта, то беспечные физиономии матросов.      Но пока еще не было ни дождя, ни ветра. Однако вскоре хляби небесные разверзлись, и по черному фону неба протянулись косые полосы, словно нити на ткацком станке. Этот дождь бил по глади озера и отскакивал тысячами брызг, озаренных вспышками молний.      Предвещал ли этот ливень окончание грозы? Предстояло ли нашим путешественникам отделаться лишь обильным душем? Нет!      В самый разгар электрической бури на конце основной горизонтальной ветви омбу вдруг появился окруженный черным дымом огненный шар величиной с кулак; покружившись несколько секунд на одном месте, он, подобно бомбе, разорвался с таким оглушительным грохотом, что его слышно было даже среди непрерывных раскатов грома. Запахло серой. На миг все затихло, и внезапно послышался возглас Тома Остина:      - Дерево горит!      Том Остин не ошибся. Пламя мгновенно, словно оно пришло в соприкосновение с огромным складом горючего вещества, охватило всю западную сторону омбу. Сухие сучья, гнезда из сухой травы и верхний губчатый слой древесины послужили прекрасной пищей для огня. Поднявшийся ветер еще сильнее раздул пламя. Надо было спасаться бегством. Гленарван и его спутники начали поспешно перебираться на восточную часть омбу, не охваченную еще огнем; молча, взволнованные, растерянные, взбирались они кверху, скользили и, рискуя упасть, карабкались по сучьям, гнувшимся под их тяжестью. А между тем пылавшие ветви корчились, трещали, извивались в огне, словно заживо сжигаемые змеи. Горящие головни падали в воду и, бросая пламенные отблески, уносились течением. Пламя то взвивалось на огромную высоту, сливаясь с пылающим воздухом, то стлалось вниз, пробитое разъяренным ураганом, охватывая все дерево, словно туника Несса. Гленарван, Роберт, майор, Паганель, матросы были в отчаянии, их душил густой дым, их обжигал нестерпимый жар. Огонь добирался до них; ничто не могло ни потушить, ни приостановить его. Несчастные люди считали себя обреченными сгореть заживо, подобно индусам, которых сжигают в утробе их божества - истукана.      Наконец, положение стало невыносимым. Из двух смертей приходилось выбирать менее жестокую.      - В воду! - крикнул Гленарван.      Вильсон, которого уже касалось пламя, первый бросился в воду, но вдруг оттуда раздался его отчаянный призыв:      - Помогите! Помогите!      Остин стремительно кинулся к нему и помог вскарабкаться обратно на ствол.      - Что случилось?      - Кайманы! Кайманы! - крикнул Вильсон.      Действительно, вокруг омбу собрались опаснейшие из пресмыкающихся, их чешуя сверкала, отражая зарево пожара. Их вкось сплющенные хвосты, их головы, напоминающие наконечник копья, их навыкате глаза, их растянутые до ушей пасти - все убедило Паганеля, что перед ним свирепые американские аллигаторы, называемые в испанских владениях кайманами. Их было штук десять. Они били воду гигантскими хвостами и грызли омбу длинными зубами.      Несчастные поняли, что гибель неизбежна. Их ждала ужасная смерть - или быть сожженными заживо, или послужить пищей кайманам. Сам майор промолвил спокойным голосом:      - Быть может, это в самом деле конец.      Бывают обстоятельства, когда люди бессильны бороться, обстоятельства, при которых неистовствующую стихию в силах победить лишь другая стихия. Гленарван блуждающим взором глядел на ополчившиеся против них огонь и воду, не зная, откуда можно ждать спасения.      Гроза стихала, но она вызвала в атмосфере значительное скопление паров, насыщенных электричеством, и привела их в бурное движение. На юге от омбу мало-помалу образовался колоссальный смерч, словно сгусток туманов конической формы, вершина его находилась внизу, основание - вверху; этот смерч соединял грозовые тучи с бушевавшими водами. Вскоре он приблизился, крутясь с невероятной быстротой. Он втягивал в себя во время вращения воду, которую как бы выкачал из озера, и бешеная от этого вращения тяга воздуха всасывала в него окрестные воздушные течения. Внезапно гигантский смерч налетел на омбу и охватил его со всех сторон. Дерево задрожало.      Гленарвану показалось, что кайманы атаковали омбу и вырывают его из земли мощными челюстями. Путешественники ухватились друга за друга: они почувствовали, что могучее дерево уступает натиску и падает; его пылающие ветви с оглушительным шипением погрузились в бурные воды. Все это произошло в мгновение ока. А смерч уже пронесся и, поднимая на своем пути воду из озера, казалось, опустошал его до дна.      Тогда омбу, рухнувшее в воду, гонимое ветром, поплыло, увлекаемое течением. Кайманы обратились в бегство; лишь один пополз по вывороченным корням и, разинув пасть, подбирался к людям, но Мюльреди схватил наполовину обгоревший кусок толстой ветки и так сильно ударил хищника по спине, что переломил ему хребет. Кайман упал в воду и, со страшной силой ударяя по ней хвостом, исчез в бурном потоке.      Гленарван и его спутники, спасенные от прожорливых пресмыкающихся, перебрались на подветренную сторону дерева, а омбу, чьи языки пламени, подхлестываемые ураганом, надувались подобно огненным парусам, увлекаемое течением, поплыло, словно горящий брандер, во мраке ночи.

    26. АТЛАНТИЧЕСКИЙ ОКЕАН

     Уже более двух часов плыло омбу по огромному озеру, но берега все еще не было видно. Языки пламени, пожиравшие дерево, мало-помалу угасли. Главная опасность этой жуткой переправы миновала. Майор заявил, что никакого чуда не будет, если им удастся спастись.      Течение продолжало нести омбу все в том же направлении: с юго-запада на северо-восток. Темнота, то тут, то там прорезаемая вспышкой запоздалой молнии, вновь стала непроницаемой, и тщетно Паганель пытался разглядеть что-либо на горизонте. Гроза затихала, тучи рассеивались. Крупные капли дождя сменились мелкой водяной пылью, мчавшейся по ветру, и высоко в небе плоскими лентами спадали набухшие облака. Омбу неслось по бурному потоку с такой поразительной быстротой, словно под его корой скрыт был какой-то мощный двигатель. Казалось возможным, что дерево будет плыть подобным образом еще многие дни. Около трех часов утра майор, однако, заметил, что корни омбу как будто задевают за дно. Том Остин с помощью оторванной от дерева ветки нащупал дно и установил, что оно поднимается. Действительно, минут через двадцать раздался толчок, и омбу резко остановилось.      - Земля! Земля! - крикнул Паганель.      Концы обугленных ветвей наткнулись на какую-то неровность почвы. Никогда, вероятно, ни одна мель не приносила такой радости мореплавателям: ведь тут мель являлась для них гаванью.      Роберт и Вильсон первыми спрыгнули на твердую землю и кричали восторженно "ура", как вдруг послышался знакомый свист, затем лошадиный топот, и высокая фигура индейца выступила из мрака.      - Талькав! - воскликнул Роберт.      - Талькав! - хором подхватили его спутники.      - Amigos! [Друзья! (исп.)] - отозвался патагонец.      Он ждал путешественников там, куда их должно было вынести течение, как вынесло к этому месту и его самого. Патагонец поднял Роберта, прижал его к груди, а Паганель бросился к нему на шею. Вскоре Гленарван, майор и моряки, радуясь, что снова видят своего верного проводника, крепко, с дружеской сердечностью пожимали ему руки. Затем патагонец повел их в сарай покинутой эстансии, находившейся вблизи. В ней пылал яркий костер, обогревший их, на огне жарились сочные ломти дичи, которую они тут же съели до последней крошки. И когда путешественники несколько пришли в себя, то ни один из них не верил, что ему удалось избежать стольких опасностей: воды, огня и грозных аргентинских кайманов.      Талькав в нескольких словах рассказал Паганелю историю своего спасения, приписав всю заслугу своему неустрашимому коню. Затем Паганель попытался разъяснить патагонцу новое предложенное им толкование документа и поделился с ним теми надеждами, которые это толкование сулило. Понял ли индеец остроумные доводы ученого? Навряд ли, но он видел, что друзья его довольны и надеются на что-то, и этого ему было достаточно.      После такого "отдыха" на омбу нашим отважным путешественникам не терпелось снова двинуться в путь. К восьми часам утра они были уже готовы выступить. Находясь столь далеко от всех эстансии и саладеро, им трудно было приобрести какие-либо средства передвижения. Приходилось идти пешком. Впрочем, осталось пройти всего лишь миль сорок. Да и Таука могла время от времени подвезти одного, а при надобности и двух утомленных пешеходов. За тридцать шесть часов можно было добраться до берега Атлантического океана.      Оставив за собой огромную низину, затопленную водой, путешественники двинулись по более возвышенным местам. Вокруг расстилался все тот же однообразный аргентинский пейзаж; порой встречались то тут, то там насаженные европейцами рощицы, зеленея среди пастбищ, которые, впрочем, попадались столь же редко, как и в окрестностях Сьерры-Тандиль и Сьерры-Тапалькем. Туземные же деревья росли только по окраинам прерий и на подступах к мысу Корриентес.      Так закончился этот день. Назавтра, задолго до конца дня, путешественники почувствовали близость океана - до него оставалось еще миль пятнадцать. Виразон - морской ветер, дующий во второй половине дня и ночи, пригибал к земле высокие травы. На тощей почве росли жидкие лесочки, низкие древовидные мимозы, кусты акации и пучки курра-мамеля. Несколько лагун соленой воды блестели, словно осколки разбитого стекла, они удлиняли путь, так как их приходилось огибать. Пешеходы спешили, стремясь до ночи добраться до озера Саладо у Атлантического океана, и, надо признаться, все очень устали, когда в восемь часов вечера у пенистой границы океана показались песчаные дюны вышиной в двадцать саженей. Вскоре послышался протяжный рокот волн.      - Океан! - воскликнул Паганель.      - Да, океан, - ответил Талькав.      И пешеходы, которые, казалось, еле передвигали ноги, карабкались теперь на дюны с замечательным проворством. Но уже наступила ночь. Напрасно пытались они разглядеть что-либо в темнота. "Дункана" не было видно.      - И тем не менее он здесь! - воскликнул Гленарван. - Он ждет нас, лавируя у этих берегов!      - Завтра мы увидим его, - отозвался Мак-Наббс.      Том Остин попытался окликнуть невидимую яхту, но не получил ответа. Дул сильный ветер, и море было бурное. Ветер гнал облака на запад и доносил брызги пенящихся волн до самых верхушек дюн. Таким образом, если бы "Дункан" даже и находился на условленном месте, вахтенный все равно не мог бы ни услышать крика, ни ответить на него.      На берегу нигде не было убежища для кораблей - ни залива, ни бухты, ни искусственного порта. Берег состоял из длинных песчаных отмелей, далеко выдававшихся в море, эти отмели более опасны для судов, чем выступающие из воды рифы. Вблизи отмелей море всегда особенно бурно, и беда кораблю, попавшему в такую погоду на эти песчаные отмели, - он обречен на гибель!      Не было, конечно, ничего удивительного в том, что "Дункан" держался в отдалении от этого опасного бесприютного берега. Джон Манглс, очень осторожный и предусмотрительный, несомненно, не решился бы приблизиться к берегу. Таково было мнение Тома Остина: он полагал, что "Дункан" должен был крейсировать по меньшей мере в пяти милях от берега.      Итак, майор посоветовал своему нетерпеливому другу покориться необходимости. Не было никакой возможности рассеять густой мрак, зачем же напрасно напрягать зрение, тщетно всматриваясь в темный горизонт!      Высказав эти соображения, Мак-Наббс занялся устройством ночлега под прикрытием дюн. Остатки провизии были съедены за последним ужином. Затем, следуя примеру майора, каждый вырыл себе в песке своеобразную постель и, зарывшись до подбородка в песчаное одеяло, заснул тяжелым сном. Один Гленарван бодрствовал.      Дул сильный ветер, и океан еще не успокоился после недавней бури. Высокие волны с грохотом разбивались о дюны. Гленарван был взволнован сознанием, что "Дункан" находится так близко. Ему в голову не приходило, что корабль мог опоздать на свидание. Это было немыслимо. 14 октября Гленарван покинул бухту Талькауано и 12 ноября достиг берегов Атлантического океана. Если за эти тридцать дней отряд пересек Чили, перевалил через Кордильеры, перебрался через пампу и Аргентинскую равнину, то "Дункан" должен был успеть обогнуть мыс Горн и подняться вдоль восточного берега континента. Ничто не могло задержать в пути такую быстроходную яхту, как "Дункан". Возможно, конечно, что на просторах Атлантического океана не раз свирепствовал ураган, но "Дункан" был крепким судном, а его капитан - хорошим моряком. И поскольку "Дункан" должен был прийти, он пришел.      Эти размышления не могли, однако, успокоить Гленарвана. Когда сердце спорит с разумом, то последний редко оказывается победителем. А лорд из Малькольм-Касла ощущал в окружающем мраке близость всех тех, кого любил: его дорогой Элен, Мери Грант, экипажа "Дункана". Гленарван бродил по пустынному берегу, на который набегали светящиеся фосфорическим блеском волны. Он всматривался, прислушивался. Порой ему казалось, будто во тьме светится какой-то тусклый огонек.      - Я не ошибаюсь, - говорил он себе, - я видел свет судового фонаря - фонаря "Дункана". Ах! почему мой взор не в силах проникнуть сквозь этот мрак!      И вдруг он вспомнил: ведь Паганель уверял, что он никталоп, что он наделен способностью видеть во тьме. И Гленарван пошел будить географа.      Ученый спал как сурок в своей яме, когда сильная рука подняла его с песчаного ложа.      - Кто это? - крикнул он.      - Это я.      - Кто я?      - Гленарван. Вставайте, мне нужны ваши глаза.      - Мои глаза? - переспросил Паганель, отчаянно протирая их.      - Да, ваше зрение - чтобы найти в этой тьме наш "Дункан". Ну идемте же!      - Черт бы побрал никталопию, - проворчал географ, впрочем очень довольный возможностью оказать Гленарвану услугу.      Паганель вылез из ямы, потянулся и, разминая на ходу закоченевшие руки и ноги, последовал за Гленарваном на берег. Гленарван попросил его вглядеться в темный морской горизонт. В продолжение нескольких минут ученый добросовестно занимался созерцанием.      - Ну как? Видите вы что-нибудь"? - спросил Гленарван.      - Ничего! Да в такой тьме даже кошка и та в двух шагах ничего не разглядит.      - Ищите красный или зеленый свет, то есть носовой или кормовой фонарь.      - Не вижу ни зеленого, ни красного света. Все черно! - ответил Паганель, у которого слипались глаза.      В течение получаса он покорно ходил за своим нетерпеливым другом, время от времени роняя голову на грудь, потом резким движением снова поднимая ее. Он не отвечал, он молчал. Его ноги стали заплетаться, как у пьяного. Гленарван посмотрел на Паганеля - Паганель спал на ходу. Гленарван взял ученого под руку, отвел, не будя, к яме и удобно устроил его в ней.      На рассвете всех поднял на ноги крик:      - "Дункан"! "Дункан"!      - Ура, ура! - отозвались Гленарвану его спутники, бросаясь к берегу.      Действительно, милях в пяти в открытом море виднелась яхта. Предусмотрительно убрав нижние паруса, она дрейфовала под парами. Дым из ее трубы смешивался с утренним туманом. Море было бурное, и судно такого водоизмещения, как яхта, не могло без риска приблизиться к берегу.      Гленарван, вооружившись подзорной трубой Паганеля, следил за ходом "Дункана". Судя по всему, Джон Манглс, видимо, не замечал еще своих пассажиров на берегу и продолжал крейсировать, не меняя направления и подобрав паруса.      Но тут Талькав, всыпав двойной заряд пороха в свои карабин, выстрелил в сторону, где была яхта. Все прислушались. Все зорко вглядывались. Трижды карабин индейца будил эхо дюн.      Наконец с борта яхты поднялся белый дымок.      - Они увидели нас! - воскликнул Гленарван. - Это пушка "Дункана"!      Несколько секунд спустя глухой звук выстрела донесся до берега. И в ту же минуту "Дункан", переменив курс и ускорив ход, пошел к берегу.      Вскоре в подзорную трубу можно было увидеть, как с яхты спускают шлюпку.      - Леди Элен не сможет поехать, - проговорил Том Остин, - море слишком бурно.      - Ни Джон Манглс, - сказал Мак-Наббс, - он не может оставить судна.      - Сестра, сестра! - повторил Роберт, простирая руки к яхте, которую сильно качало.      - Ах, как мне хочется уже быть на "Дункане"! - воскликнул Гленарван.      - Терпение, Эдуард, - ответил майор. - Через два часа вы там будете.      Два часа! Действительно, шестивесельная шлюпка не могла в более короткий срок совершить поездку в оба конца.      Патагонец, скрестив на груди руки, стоял рядом со своей Таукой и спокойно глядел на взволнованный океан. Гленарван подошел к нему, взял его за руку и, указывая на "Дункан", сказал:      - Едем с нами!      Индеец медленно покачал головой.      - Едем, друг! - повторил Гленарван.      - Нет, - мягко ответил Талькав. - Здесь Таука, там пампа, - добавил он, широким жестом указывая на беспредельную равнину.      Гленарван понял, что индеец никогда добровольно не покинет прерий, где покоился прах его предков. Он знал благоговейную любовь этих сынов пустыни к своей родине. Он не настаивал - лишь крепко пожал Талькаву руку. Гленарван не настаивал и тогда, когда индеец, улыбаясь, отказался принять плату за свой труд.      - По дружбе! - сказал он.      Взволнованный Гленарван ничего не смог ему ответить. Ему хотелось оставить честному индейцу хоть что-нибудь на память о друзьях европейцах. Но оружие, лошади - все погибло во время наводнения. Его спутники были не богаче, чем он. Гленарван не знал, что делать, как отблагодарить бескорыстного проводника, как вдруг его осенила счастливая мысль. Вынув из бумажника драгоценный медальон, служивший оправой дивному портрету, одному из лучших произведений кисти Лоуренса, он протянул его индейцу.      - Моя жена! - пояснил он.      Талькав растроганно посмотрел на портрет и сказал:      - Добра и красива!      Роберт, Паганель, майор. Том Остин, оба матроса один за другим стали трогательно прощаться с Талькавом. Эти славные люди были искренне огорчены разлукой со своим отважным и преданным другом. Индеец всех прижимал поочередно к своей широкой груди. Паганель подарил ему карту Южной Америки и обоих океанов, которую патагонец не раз с любопытством разглядывал. Это было самое драгоценное сокровище ученого. Роберту нечего было подарить, кроме ласк, - он с жаром обнял своего спасителя, не забыв поцеловать и Тауку.      Между тем шлюпка подходила к берегу. Проскользнув через узкий пролив между отмелями, она мягко врезалась в песчаный берег.      - Что с моей женой? - спросил Гленарван.      - И с моей сестрой? - подхватил Роберт.      - Миссис Гленарван и мисс Грант ждут вас на яхте, - ответил рулевой. - Но надо торопиться, сэр, - прибавил он, - нельзя тратить ни минуты: уже начался отлив.      Все поспешили в последний раз обнять индейца. Талькав проводил своих друзей до самой шлюпки, уже снова спущенной на воду. В тот миг, когда Роберт садился в шлюпку, индеец взял его на руки и, с нежностью поглядев на мальчика, сказал:      - Знай: теперь ты настоящий мужчина!      - Прощай, друг, прощай! - еще раз сказал Гленарван.      - Неужели мы никогда не увидимся? - воскликнул Паганель.      - Quien sabe! [Кто знает! (исп.)] - ответил Талькав, поднимая руку к небу.      То были последние слова индейца. Их заглушил свист ветра.      Лодка быстро отчалила от берега и, увлекаемая отливом, направилась в открытое море. Долго над пенившимися волнами виднелся неподвижный силуэт Талькава, но мало-помалу его высокая фигура исчезла из виду.      Через час Роберт первым взбежал по трапу на борт "Дункана" и бросился на шею к Мери Грант под несмолкаемые крики "ура" всего экипажа.      Так закончился этот переход по прямой линии через всю Южную Америку. Ни горы, ни реки не могли заставить путешественников уклониться от намеченного пути, и если этим самоотверженным, отважным людям не пришлось столкнуться на своем пути со злой волей других людей, то стихии, не раз обрушиваясь на них, подвергали их суровым испытаниям.

    ЧАСТЬ ВТОРАЯ

    1. ВОЗВРАЩЕНИЕ НА "ДУНКАН"

     В первые минуты все отдались радостям встречи. Лорд Гленарван не хотел, чтобы неудачный исход поисков омрачил радость друзей, и поэтому первые слова его были:      - Будем верить в успех, друзья мои, будем верить! Капитан Грант еще не с нами, но мы твердо уверены, что найдем его!      И достаточно было этих слов, чтобы вернуть надежду пассажирам "Дункана".      Ведь за то время, пока шлюпка шла к яхте, Элен и Мери Грант успели пережить все муки сомнения. Стоя на юте, они пытались сосчитать возвращающихся на борт. Молодая девушка то теряла надежду, то вновь обретала ее: ей чудилось, что она видит отца. Ее сердце тревожно билось, она не в силах была говорить, она едва стояла на ногах. Леди Элен держала ее в своих объятиях. Джон Манглс находился рядом с Мери, молчал и пристально вглядывался вдаль. Его глаза моряка, привыкшие видеть на далеком расстоянии, не видели капитана Гранта.      - Он там! Вон он! Мой отец! - шептала молодая девушка.      Но шлюпка все приближалась, иллюзия рассеялась сама собой. Шлюпка не подошла еще на сто саженей, а уже не только Элен и Джон Манглс, но и Мери, глаза которой были полны слез, потеряла всякую надежду. Ободряющие слова Гленарвана прозвучали вовремя.      После первых объятий Гленарван рассказал Элен, Мери Грант и Джону Манглсу о всех мытарствах экспедиции и затем ознакомил их с новым толкованием документа, которое предложил мудрый Жак Паганель. Гленарван с большой похвалой отозвался о Роберте и заверил Мери Грант, что она по праву может гордиться братом. Его мужество, его самоотверженность, опасности, которых он избежал, - все было так красочно рассказано Гленарваном, что мальчик не знал, куда деваться, от смущения, и нашел приют в объятиях сестры.      - Не красней, Роберт, - сказал Джон Манглс, - ты достойный сын капитана Гранта.      Он притянул к себе брата Мери и расцеловал его в щеки, еще влажные от слез молодой девушки.      Излишне говорить о том, как сердечно были встречены майор и географ, о том, с какой благодарностью вспоминали великодушного Талькава. Элен очень сожалела, что не может пожать руку честному индейцу. Мак-Наббс после первых же излияний спустился к себе в каюту, чтобы прежде всего тщательно побриться. Что касается Паганеля, то тот порхал от одного к другому, как пчела, собирая мед похвал и улыбки. Он хотел обнять весь экипаж "Дункана" и, утверждая, что Элен и Мери Грант являются частью этого экипажа, начал с них и кончил мистером Олбинетом.      Стюард нашел, что единственный способ отблагодарить ученого за любезность - это провозгласить, что завтрак подан.      - Завтрак? - воскликнул географ.      - Да, господин Паганель, - ответил Олбинет.      - Настоящий завтрак, за настоящим столом, с приборами и салфетками?      - Конечно, господин Паганель!      - И нам не подадут ни сушеного мяса, ни крутых яиц, ни филе страуса?      - О, сударь, - укоризненно промолвил уязвленный стюард.      - Я не хотел вас обидеть, друг мой, - сказал, улыбаясь, ученый, - но в течение месяца мы ели, лежа на земле, в лучшем случае, сидя верхом на ветвях. Поэтому тот завтрак, который вы нам обещаете, кажется мне мечтой, вымыслом, химерой.      - Пойдемте же, господин Паганель, и удостоверимся, что это реальность, - сказала Элен, едва удерживаясь от смеха.      - Позвольте предложить вам руку, - сказал галантный географ.      - Не будет ли каких-либо распоряжений относительно "Дункана", сэр? - спросил Джон Манглс.      - После завтрака, дорогой Джон, - ответил Гленарван, - мы обсудим сообща план нашей новой экспедиции.      Пассажиры яхты и молодой капитан спустились в кают-компанию. Механику дан был приказ держать яхту под парами, чтобы отплыть по первому сигналу. Свежевыбритый майор и другие путешественники, быстро переодевшись, уселись за стол.      Завтраку мистера Олбинета была оказана заслуженная честь. Его признали великолепным и даже превосходящим изумительные пиршества в пампе. Паганель брал по две порции каждого блюда, уверяя, что делает это "по рассеянности".      Это злополучное слово побудило Элен Гленарван спросить, часто ли милый француз впадал в свой обычный грех. Майор и лорд Гленарван, улыбаясь, переглянулись. Паганель громко расхохотался и поклялся честью - в продолжение всего путешествия воздерживаться от присущего ему греха. Потом он очень забавно рассказал о своем разочаровании и о своем вдумчивом изучении поэмы Камоэнса.      - В заключение скажу: "не было бы счастья, да несчастье помогло", и я не сожалею о своей ошибке.      - А почему, мой достойный друг? - спросил майор.      - Потому что теперь я изучил не только испанский, но и португальский язык. Я говорю теперь на двух новых языках вместо одного.      - Право, я об этом не подумал, - ответил Мак-Наббс. - Поздравляю вас, Паганель, от всего сердца поздравляю!      Все зааплодировали ученому, который ни на секунду не переставал жевать. Паганель умудрялся одновременно и есть и вести разговор. Но он не заметил кое-чего, что не ускользнуло от Гленарвана: внимания Джона Манглса к Мери Грант. Легкий кивок Элен убедил Гленарвана, что это "именно так". Гленарван с сердечной симпатией посмотрел на молодых людей, а затем обратился к Джону Манглсу, но совсем по иному поводу.      - Как прошло ваше путешествие, Джон? - спросил он.      - При самых благоприятных условиях, - ответил капитан. - Только я должен довести до вашего сведения, сэр, что мы миновали Магелланов пролив.      - Вот как! - воскликнул Паганель. - Вы обогнули мыс Горн, а меня не было с вами!      - Ну так повесьтесь! - посоветовал майор.      - Эгоист! - отозвался географ. - Вы даете мне этот совет, чтобы забрать себе, как говорят, на счастье мою веревку.      - Полноте, дорогой Паганель! - вмешался в разговор Гленарван. - Ведь вы не вездесущи, нельзя же одновременно присутствовать в нескольких местах. Так как вы странствовали по пампе, то не могли в это же время огибать мыс Горн.      - Конечно, но это не мешает мне сожалеть о том, что меня там не было, - ответил ученый.      После этого Паганеля оставили в покое, а Джон Манглс начал рассказывать историю своего плавания. По его словам, огибая американский берег, он обследовал все острова западного архипелага, но не обнаружил там следов "Британии". У мыса Пилар, при входе в Магелланов пролив, яхту встретил противный ветер, пришлось повернуть на юг. "Дункан" проплыл мимо островов Отчаяния, поднялся до шестьдесят седьмой параллели, обогнул мыс Горн и, пройдя через пролив Лемера, оставил позади Огненную Землю и взял курс вдоль берегов Патагонии. Там, на высоте мыса Корриентес, он испытал сильнейшую бурю, ту самую, которая с такой яростью обрушилась во время грозы на наших путешественников. Но яхта устояла против этого шторма и в течение трех дней крейсировала вдоль берегов, пока выстрелы из карабина не дали знать о прибытии с таким нетерпением ожидаемых путешественников. Что касается леди Гленарван и мисс Грант, то капитан "Дункана" был бы несправедлив, если бы забыл упомянуть о их редкой отваге. Буря не испугала их, и если они и беспокоились, то лишь за своих друзей, странствовавших, по равнинам Аргентины.      Джон Манглс закончил свой рассказ. Лорд Гленарван поблагодарил его и обратился к Мери Грант.      - Дорогая мисс, - сказал он, - я вижу, что капитан Джон воздает должное вашим достоинствам. Я очень рад, что вы хорошо чувствовали себя на борту его судна.      - Могло ли быть иначе? - ответила Мери, взглянув на Элен Гленарван и едва заметно на молодого капитана.      - О, моя сестра вас очень любит, мистер Джон, - воскликнул Роберт. - И я также!      - А я плачу тебе тем же, дорогой мальчик, - ответил Джон Манглс, несколько смущенный словами Роберта. А Мери Грант слегка покраснела.      Джон Манглс поспешил переменить тему разговора:      - Я окончил рассказ о плавании "Дункана". Может быть, вы, сэр, ознакомите нас с подробностями вашего путешествия по Америке и расскажете также о подвигах нашего юного героя?      Ни одно повествование не могло доставить большего удовольствия Элен и мисс Грант. Гленарван не замедлил удовлетворить их любопытство. Он описал, не пропустив ни одного эпизода, все путешествие от одного океана к другому: о переходе через Кордильеры, о землетрясении, исчезновении Роберта, похищении его кондором, выстреле Талькава, нападении красных волков, самопожертвовании мальчика, знакомстве с сержантом Мануэлем, наводнении, убежище на омбу, молнии, пожаре, кайманах, смерче, о ночи на берегу Атлантического океана. Все эти эпизоды, то страшные, то веселые, попеременно вызывали ужас или смех у слушателей. Не раз, когда речь шла о Роберте, его сестра и Элен Гленарван, восхищаясь, осыпали мальчика горячими поцелуями.      Свое повествование Эдуард Гленарван закончил словами:      - Теперь, друзья мои, подумаем о дальнейшем. Что было, то прошло, но будущее в наших руках. Поговорим о капитане Гарри Гранте.      Завтрак был окончен. Все перешли в салон Элен Гленарван и разместились вокруг стола, заваленного картами и планами, и разговор тотчас же возобновился.      - Дорогая Элен, - сказал Гленарван, - едва взойдя на борт "Дункана", я сказал, что хотя моряки, потерпевшие крушение на "Британии", не вернулись с нами, но у нас есть твердая надежда найти их. После перехода через Америку у нас создалось убеждение, больше того - уверенность в том, что катастрофа не произошла ни у берегов Тихого океана, ни у берегов Атлантического. Из этого вытекает, что мы ошибочно толковали документ во всем, что касается Патагонии. К счастью, наш друг Паганель, осененный внезапным вдохновением, понял ошибку. Он доказал, что мы идем по ложному пути, и так истолковал документ, что теперь содержание его не вызывает ни малейших сомнений. Я говорю о документе, написанном по-французски, и я прошу Паганеля разъяснить его вам, чтобы ни у кого из присутствующих не осталось ни тени недоверия к моим словам.      Ученый не замедлил исполнить просьбу Гленарвана. Он убедительно и пространно рассуждал о словах gonie и _инди_; он ясно вывел из слова аустрал слово _Австралия_. Он доказывал, что судно капитана Гранта, отплыв от берегов Перу в направлении к Европе, потерпев аварию, могло оказаться в полосе южных течений Тихого океана, которые и увлекли его к берегам Австралии. В конце концов остроумные догадки ученого, его выводы были столь убедительны, что заслужили полное одобрение даже Джона Манглса, очень осторожного судьи в таких важных вопросах и человека, не склонного увлекаться игрой воображения. Как только Паганель окончил, Гленарван объявил, что "Дункан" тотчас же берет курс на Австралию.      Однако майор, прежде чем будет дан приказ взять курс на восток, попросил разрешения сделать одно замечание.      - Говорите, Мак-Наббс, - сказал Гленарван.      - Моя цель, - начал майор, - заключается не в том, чтобы ослабить впечатление от доказательств моего друга Паганеля; еще менее собираюсь я опровергать их, так как нахожу их серьезными, мудрыми, вполне достойными нашего внимания, и, несомненно, они должны лечь в основу наших будущих поисков. Но я хотел подвергнуть их последней проверке, чтобы их смысл стал бесспорным и неопровержимым.      Никто не понимал, куда клонит осторожный Мак-Наббс, все слушали его с некоторым беспокойством.      - Продолжайте, майор, - сказал Паганель, - я готов отвечать на все ваши вопросы.      - Вам будет это очень легко сделать, - промолвил майор. - Когда пять месяцев тому назад, в заливе Клайд, мы все изучали толкование этих трех документов, то нам казалось неоспоримым, что крушение "Британии" не могло произойти нигде, кроме как у берегов Патагонии. У нас не было и тени сомнения на этот счет.      - Совершенно верно, - подтвердил Гленарван.      - Позже, - продолжал майор, - когда Паганель благодаря своей благословенной рассеянности оказался на борту нашей яхты, документы были показаны ему, и он, не колеблясь, одобрил наше решение производить поиски у берегов Америки.      - Правильно, - подтвердил географ.      - И все же мы ошиблись, - закончил майор.      - Мы ошиблись, - повторил Паганель. - Человеку свойственно ошибаться, но лишь безрассудный человек упорствует в своей ошибке.      - Не горячитесь, Паганель! - промолвил майор. - Я вовсе не хочу сказать, что мы должны продолжать наши поиски в Америке.      - Тогда чего же вы хотите? - спросил Гленарван.      - Я хочу признания того, что Австралия кажется нам теперь единственно возможным местом крушения "Британии" совершенно так же, как некогда этим местом казалась нам Америка.      - Охотно признаем это, - ответил Паганель.      - Принимаю к сведению, - продолжал майор, - и пользуюсь случаем предостеречь вас от увлечения этой якобы "очевидностью". Как знать! А вдруг после Австралии какая-нибудь другая страна внушит нам такую же уверенность и новые поиски окажутся также неудачны, и тогда не станет ли в третий раз "очевидным", что их следует возобновить еще в какой-то другой стране?      Гленарван и Паганель переглянулись - соображения майора поразили их.      - Итак, - продолжал Мак-Наббс, - прежде чем мы отплывем в Австралию, я желал бы, чтобы произведена была последняя проверка. Вот документы, вот карты. Проследим последовательно все места, через которые проходит тридцать седьмая параллель, и посмотрим, не встретится ли нам другая страна, к которой можно отнести указания документа.      - Это очень легко сделать, - заявил Паганель, - так как, на наше счастье, под этой широтой расположено сравнительно мало земель.      - Посмотрим, - сказал майор, разворачивая английскую карту, вычерченную в проекции Меркатора [Меркатор (1512-1594) - фламандский географ-картограф; предложил новый метод составления географических карт; географические проекции Меркатора особенно важны в навигации; в картографии проекции Меркатора применяются и в настоящее время] и представлявшую изображение всего земного шара на плоскости.      Карту разложили перед Элен, и все разместились так, чтобы следить за пояснениями Паганеля.      - Как я вам уже говорил, - начал географ, - тридцать седьмая параллель, пройдя через Южную Америку, пересекает острова Тристан-да-Кунья. Я утверждаю, что в документе нет ни одного слова об этих островах.      Все еще раз тщательно рассмотрели документы и признали, что Паганель прав. Предположение об островах Тристан-да-Кунья было единогласно отвергнуто.      - Будем продолжать, - снова заговорил географ. - Выйдя из Атлантического океана, мы пройдем двумя градусами ниже мыса Доброй Надежды и попадем в Индийский океан. Только одна группа островов встречается нам по пути - группа островов Амстердамских. Обсудим вопрос и о них, как сделали мы это в связи с островами Тристан-да-Кунья.      После внимательной проверки Амстердамские острова были также отклонены: ни одного слова, полностью или в обрывке, не было сказано ни во французском, ни в немецком, ни в английском документах об этой группе островов Индийского океана.      - Теперь мы достигли Австралии, - продолжал Паганель. - Тридцать седьмая параллель вступает на материк у мыса Бернуилли и покидает его в заливе Туфолда. Вы согласитесь со мной, даже не проверяя текста документа, что английское слово stra и французское austral могут обозначать "Австралию"? Это настолько очевидно, что тут не о чем спорить.      Все согласились с заключением Паганеля. Его предположение казалось всесторонне обоснованным.      - Продолжайте, - сказал майор.      - Охотно, - откликнулся географ, - ведь такое путешествие нетрудно. Покинув залив Туфолда, мы пересекаем пролив, омывающий восточные берега Австралии, и встречаем на пути Новую Зеландию. Тут я напомню вам, что обрывок слова contin во французском документе неопровержимо обозначает continent - "континент". Стало быть, капитан Грант не мог найти убежища в Новой Зеландии, которая, как известно, не что иное, как остров. А поскольку это так, то изучайте, сравнивайте, переставляйте слова на все лады, и вы убедитесь, что они не имеют ни малейшего отношения к этой стране.      - Ни в коем случае, - согласился Джон Манглс после тщательного сличения документов и карты.      - Нет, - подтвердили остальные слушатели Паганеля и даже майор. - О Новой Зеландии не может быть и речи.      - Видите, - продолжал географ, - что на всем огромном пространстве, отделяющем этот большой остров от берегов Америки, тридцать седьмая параллель пересекает лишь один бесплодный и пустынный остров.      - Как он называется? - спросил майор.      - Взгляните на карту. Это остров Мария-Тереза, но нет никаких следов этого названия ни в одном из трех документов.      - Никаких, - подтвердил Гленарван.      - Итак, предоставляю вам, друзья мои, - закончил географ, - решить, справедливо ли предположение, что в документе речь идет об Австралии?      - Несомненно, - единодушно ответили пассажиры и капитан "Дункана".      - Джон, - сказал тогда Гленарван, - достаточно ли у нас съестных запасов и топлива?      - Да, сэр, я сделал обильные запасы в Талькауано. Впрочем, если понадобится, мы легко сможем их пополнить в Капштадте.      - В таком случае дайте приказ отплыть.      - Еще одно замечание... - перебил своего Друга майор.      - Говорите, Мак-Наббс!      - Как бы мы ни были уверены, что успех ждет нас именно в Австралии, не следует ли все же, осторожности ради, на день-два сделать остановку на островах Тристан-да-Кунья и Амстердам. Они расположены на нашем пути и нисколько не удлинят его. Мы узнаем, не осталось ли там следов крушения "Британии".      - Как вы недоверчивы, майор! - воскликнул Паганель.      - Я забочусь, главным образом, о том, чтобы нам не пришлось возвращаться вторично по нашим собственным следам, если Австралия не оправдает наших надежд.      - Эта предосторожность не кажется мне излишней, - заметил Гленарван.      - И менее всего я склонен уговаривать вас отказаться от нее, - добавил Паганель, - напротив.      - Итак, Джон, отдайте приказ плыть к островам Тристан-да-Кунья, - распорядился Гленарван.      - Слушаюсь, сэр, - ответил капитан и поднялся на свой мостик. Роберт и Мери Грант горячо поблагодарили Гленарвана.      Вскоре "Дункан" удалился от американского берега, держа курс на восток, разрезая своим форштевнем волны Атлантического океана.

    2. ОСТРОВА ТРИСТАН-ДА-КУНЬЯ

     Если бы яхта шла по экватору, то сто девяносто шесть градусов, отделяющих Австралию от Америки (или, точнее, мыс Бернуилли от мыса Корриентес), составили бы переход протяжением в одиннадцать тысяч семьсот шестьдесят географических миль. Но при следовании вдоль тридцать седьмой параллели эти сто девяносто шесть градусов составляли всего лишь девять тысяч четыреста восемьдесят миль пути. От американского берега до Тристан-да-Кунья две тысячи сто миль - расстояние, которое Джон Манглс рассчитывал пройти в десять дней, если восточные ветры не замедлят хода яхты. Молодому капитану посчастливилось: к вечеру бриз заметно спал, потом вообще изменил направление. Море успокоилось, и "Дункан" снова смог показать свои высокие мореходные качества.      Пассажиры в тот же день вернулись к своему обычному времяпрепровождению. Казалось, что они и не покидали судна на целый месяц. Вместо волн Тихого океана перед их глазами плескались теперь волны Атлантического океана, а за исключением некоторой разницы в оттенках все волны похожи друг на друга. Стихии, подвергшие наших путешественников стольким грозным испытаниям, казалось, соединили теперь свои усилия, чтобы им благоприятствовать.      Океан был спокоен. Дул попутный ветер, и паруса "Дункана", вздувшись под западным бризом, помогали неутомимому пару, заключенному в котлах.      Таким образом, этот переход закончился быстро, без злоключений и приключений. Все с доверием ждали австралийского берега. Надежду сменила уверенность. О капитане Гранте говорили так, будто яхта шла за ним в точно указанный порт. Уже были приготовлены каюта для него и койки для его двух товарищей. Мери Грант доставляло большую отраду самой устраивать отцовскую каюту, украшать ее. Мистер Олбинет уступил свою каюту, а сам перебрался к миссис Олбинет. Каюта, предназначенная для капитана Гранта, находилась рядом с знаменитой каютой номер шесть, заказанной Жаком Паганелем на пароходе "Шотландия". Ученый-географ сидел, почти все время запершись в ней. Он работал с утра до вечера над научным трудом, озаглавленным "Необычайные впечатления географа в аргентинских пампах". Часто можно было слышать, как он взволнованно декламировал свои изящные периоды, прежде чем перенести их на бумагу. И не раз восторженный ученый изменял музе истории Клио, обращаясь к божественной Каллиопе, музе аттических поэм. Паганель не скрывал того, что целомудренные дочери Аполлона охотно покидают ради него вершины Парнаса или Геликона. Леди Элен высказала ему свое восхищение, а майор поздравил его с этими мифологическими посетительницами.      - Главное, берегитесь, дорогой Паганель, - говорил майор, - вашей рассеянности; если случайно вам придет фантазия овладеть австралийским языком, то не пытайтесь изучать его по китайской грамматике.      Итак, на яхте все шло прекрасно. Лорд и леди Гленарван с интересом наблюдали за Джоном Манглсом и Мери Грант. Но так как порицать молодых людей было не за что, а Джон Манглс молчал, то они делали вид, что ничего не замечают.      - Что сказал бы капитан Грант по этому поводу? - спросил однажды жену Гленарван.      - Он решил бы, что Джон вполне достоин Мери, дорогой Эдуард, и не ошибся бы, - ответила Элен.      Тем временем яхта быстро приближалась к цели. Спустя пять дней после того, как скрылся из виду мыс Корриентес, а именно 16 ноября, подули сильные западные ветры, те самые, которые чрезвычайно благоприятствуют судам, огибающим южную оконечность Африки, где обычно дуют ветры юго-восточные. "Дункан" распустил паруса и под фоком, контр-бизанью, марселем, брамселем, лиселями, верхними парусами и стакселями полетел вперед, держась левым галсом, так быстро, что винт еле успевал касаться бегущих волн, рассекаемых форштевнем. Можно было подумать, что "Дункан" мчится за призом на гонках Темзинского Королевского яхт-клуба.      На следующий день увидели, что океан покрыт громадными водорослями и похож на огромный, заросший травами пруд. Казалось, то было Саргассово море, покрытое обломками деревьев и растений, унесенных волнами океана с соседних материков. Впервые обратил на них внимание мореплавателей ученый Мори. "Дункан" как бы скользил по громадной равнине, которую Паганель сравнил с пампой, и движение яхты от этого несколько замедлилось.      Прошли еще сутки, и на рассвете вдруг послышался голос вахтенного матроса.      - Земля! - крикнул он.      - В каком направлении? - спросил Том Остин, стоявший на вахте.      - Под ветром! - ответил матрос.      При этом всегда волнующем известии палуба яхты немедленно наполнилась людьми. Из люка показалась подзорная труба. За ней следовал Жак Паганель. Ученый направил свой инструмент в указанном направлении, но не увидел там ничего похожего на землю.      - Взгляните на облака, - посоветовал ему Джон Манглс.      - Действительно, - сказал Паганель, - там вырисовывается нечто вроде утеса.      - Это Тристан-да-Кунья, - объявил Джон Манглс.      - В таком случае, если память мне не изменяет, - продолжал ученый, - мы находимся в восьмидесяти милях от острова, ибо вершина Тристан, высотой в семь тысяч футов, показывается над горизонтом именно на этом расстоянии.      - Совершенно верно, - подтвердил капитан Джон.      Прошло несколько часов, на горизонте уже вполне отчетливо можно было различить группу высоких скалистых островов. Коническая вершина выделялась темным силуэтом на голубом фоне неба, озаренная лучами восходящего солнца. Вскоре в общем скалистом массиве выступил главный остров, расположенный у вершины направленного на северо-восток треугольника.      Остров Тристан-да-Кунья находится под 37ь8' южной широты и 10ь44' западной долготы от Гринвича. В восемнадцати милях к юго-западу от него находится остров Инаксессибл, а в десяти милях на юго-восток - остров Найтингел, замыкающий этот маленький заброшенный в Атлантическом океане архипелаг. Около полудня яхта миновала две главные местные достопримечательности, которые служат морякам опознавательными пунктами, а именно: скалу на острове Инаксессибл, похожую на судно с распущенным парусом, а к северу от острова Найтингел - два островка, напоминающих развалины небольшой крепости. В три часа "Дункан" вошел в бухту Фалмут острова Тристан-да-Кунья, защищенную от западных ветров горой Гельп. Там дремало на якоре несколько китоловных судов, занимающихся ловлей тюленей и других морских животных, которыми изобилуют эти берега.      Джон Манглс занялся поисками надежного места для стоянки "Дункана", так как эти открытые гавани представляют большую опасность для судов при северном и северо-западном ветрах. Именно в этой бухте затонул в 1829 году английский бриг "Джулия" с командой и грузом. "Дункан" бросил якорь в полумиле от берега, на каменистое дно глубиной в двадцать саженей. Пассажиры и пассажирки тотчас сели в спущенную для них большую шлюпку и вскоре высадились на берег, покрытый мелким черным песком - мельчайшими остатками пережженных, выветрившихся известковых скал.      Столицей архипелага Тристан-да-Кунья является небольшой поселок, расположенный в глубине бухты близ широкого шумного ручья. Поселок насчитывает полусотню очень опрятных домиков, расположенных с той геометрической точностью, которая является последним словом английского градостроительства. За этим миниатюрным городком расстилается равнина величиною в полторы тысячи гектаров, окаймленная высокой насыпью из остывшей лавы. А над этой плоской возвышенностью подымается на семь тысяч футов вверх коническая вершина горы.      Гленарван был принят губернатором английской колонии и тотчас же осведомился у него относительно Гарри Гранта и "Британии". Но эти имена оказались совершенно неизвестными здесь. Острова Тристан-да-Кунья находятся вдалеке от обычного пути судов и редко посещаются ими. Со времени известного кораблекрушения английского судна "Блендон-Голл", разбившегося в 1821 году у скал острова Инаксессибл, только два судна потерпели кораблекрушение вблизи острова: в 1845 году "Примоге" и в 1857 году трехмачтовый американский корабль "Филадельфия". Этими тремя катастрофами ограничивалась местная статистика кораблекрушений.      Гленарван и не надеялся получить здесь более точные сведения, а расспрашивал губернатора только для очистки совести. Из тех же соображений он послал шлюпки объехать вокруг острова, окружность которого не превышает семнадцати миль. Ни Лондон, ни Париж не поместились бы на нем, будь он даже втрое больше.      Пока производились разведки, пассажиры "Дункана" прогуливались по поселку и окрестностям. Население Тристан-да-Кунья состоит из ста пятидесяти человек. Это англичане и американцы, женатые на негритянках и капских готтентотках, славящихся своим исключительным безобразием. Дети от этих смешанных браков являют собой какую-то непривлекательную смесь саксонской сухости и африканской черноты.      Наши туристы были так рады, что у них под ногами твердая почва, что продолжали прогулки до той части берега, к которому прилегает долина, единственное обработанное место на этом острове. Все остальное пространство покрыто застывшей лавой. Остров пустынен и бесплоден. Там живет множество огромных альбатросов и сотни тысяч глупых пингвинов.      Путешественники, осмотрев эти вулканического происхождения скалы, снова спустились в долину. Там журчали многочисленные быстрые ручьи, питаемые вечными снегами горных вершин. Пейзаж оживляли зеленые кусты, на которых порхало множество птичек. Казалось, что их столько же, сколько цветов. Среди зеленеющих пастбищ возвышалось единственное дерево из семейства рожковых, футов в двадцать вышиной, и гигантское _туссе_, растение с древовидным стеблем, _ацена_ с колючими семенами, могучие ломарии с переплетающимися волокнистыми стеблями, многолетние кустарниковые растения, ануэрии, распространяющие одуряющий аромат, бальзамический мох, дикий сельдерей, папоротники - все это составляло, правда, немногочисленную, но роскошную флору острова. Чувствовалось, что на этом благодатном острове царит вечная весна. Паганель с жаром утверждал, что это и есть знаменитый остров Огигия, воспетый Фенелоном, и предложил леди Гленарван отыскать грот и последовать за пленительной нимфой Калипсо, а для себя мечтал лишь о роли нимфы-прислужницы!      Так, беседуя и любуясь окружающим, путешественники вернулись обратно на яхту лишь с наступлением ночи.      В окрестностях поселка паслись стада быков и баранов; ржаные, маисовые поля, огородные растения, вывезенные сюда лет сорок тому назад, составляли главное богатство населения; ими засеяно было все вокруг, чуть ли не самые улицы столицы.      Как раз в тот момент, когда Гленарван возвращался на яхту, к ней подплыли и шлюпки, которые успели в несколько часов объехать кругом весь остров, но ни малейших следов "Британии" не обнаружили. Это "кругосветное путешествие" имело единственный результат: острова Тристан-да-Кунья были окончательно исключены из программных поисков.      "Дункан" мог тотчас же покинуть эту группу африканских островов и продолжать свой путь на восток. Если он не снялся с якоря в тот же вечер, то только потому, что Гленарван разрешил своей команде заняться охотой на тюленей, несметные полчища которых под названием морских коров, львов, медведей и морских слонов наводняли бухту Фалмут. Когда-то здесь водились киты, но их истребляли в таком количестве, что они почти совсем исчезли. Тюлени, те встречались целыми стадами. Экипаж яхты решил охотиться всю ночь и весь следующий день, чтобы пополнить запас жиров. Таким образом, отплытие "Дункана" было назначено на послезавтра, то есть на 20 ноября. За ужином Паганель сообщил своим спутникам несколько интересных сведений об островах Тристан-да-Кунья. Они узнали, что архипелаг был открыт в 1506 году португальцем Тристаном да Кунья, одним из спутников д'Альбукерка, и в течение более ста лет оставался неисследованным. Эти острова, не без основания, считались "приютом бурь" и пользовались не лучшей репутацией, чем Бермудские острова. Поэтому к ним избегали приближаться, и ни одно судно добровольно не бросало возле него якоря, если его не принуждали к этому бури Атлантического океана.      В 1697 году три голландских судна Ост-Индской компании пристали к островам Тристан-да-Кунья, они определили координаты этих островов, а в 1700 году астроном Галлей внес в эти вычисления свои поправки. В период от 1712 до 1767 года с архипелагом Тристан-да-Кунья ознакомились несколько французских мореплавателей. Особенно много внимания уделил ему Лаперуз, побывавший тут, согласно полученным инструкциям, во время своего знаменитого путешествия 1785 года. Эти острова, столь редко посещаемые, были необитаемы вплоть до 1811 года, когда американец Джонатан Ламберт колонизировал их. В январе 1811 года он высадился здесь с двумя товарищами, и они мужественно принялись за работу. Английский губернатор мыса Доброй Надежды, узнав, что остров колонизирован, предложил им протекторат Англии. Джонатан согласился и поднял над своей хижиной британский флаг. Казалось, Джонатан должен был бы мирно и безмятежно царствовать над своими "народами" - стариком итальянцем и португальским мулатом, но однажды, исследуя берега своей "империи", он утонул или был утоплен, что доподлинно неизвестно. Настал 1816 год. Наполеон был заключен на острове св.Елены, и Англия, дабы бдительнее охранять его, поставила гарнизон - один на Тристан-да-Кунья, другой на острове Асенсьон. Гарнизон Тристана состоял из роты артиллеристов с мыса Доброй Надежды и отряда готтентотов. Он оставался здесь до самой смерти Наполеона, до 1821 года, а затем был переведен обратно на мыс Доброй Надежды.      - Здесь остался тогда один только европеец, - добавил Паганель, - капрал, шотландец...      - А! Шотландец! - повторил майор, которого всегда особенно интересовали его соотечественники.      - Звали его Вильям Гласе, - продолжал географ, - он поселился на острове со своей женой и двумя готтентотами. Вскоре к шотландцу присоединились два англичанина: один матрос и один рыбак с Темзы, экс-драгун аргентинской армии. Наконец, в тысяча восемьсот двадцать первом году один из потерпевших крушение на "Блендон-Голле" вместе со своей молодой женой нашел пристанище на острове. Итак, население острова в тысяча восемьсот двадцать первом году состояло уже из шести мужчин и двух женщин. В тысяча восемьсот двадцать девятом году там было уже семь мужчин, шесть женщин и четырнадцать детей. В тысяча восемьсот тридцать пятом году цифра эта поднялась до сорока, а теперь она утроилась.      - Так зарождаются нации, - сказал Гленарван.      - Скажу еще, чтобы дополнить историю Тристан-да-Кунья, - продолжал Паганель, - что этот остров кажется мне вполне достойным, подобно острову Хуан-Фернандес, называться островом Робинзонов. И действительно, если на Хуан-Фернандес забросило одного за другим на произвол судьбы двух моряков, то такая же участь едва не постигла на Тристан-да-Кунья двух ученых. В тысяча семьсот девяносто третьем году один из моих соотечественников, естествоиспытатель Обер Дю-Пти-Туар, увлеченный собиранием гербария, заблудился и смог добраться до своего судна лишь в тот момент, когда капитан уже давал приказ сняться с якоря. В тысяча восемьсот двадцать четвертом году один из ваших соотечественников, дорогой Гленарван, искусный рисовальщик Огюст Эрл, был покинут там на целых восемь месяцев. Капитан судна, забыв о том, что Эрл остался на берегу, отплыл без него к мысу Доброй Надежды.      - Вот это уж действительно рассеянный капитан, - отозвался майор. - Без сомнения, это был один из ваших родичей, Паганель?      - Нет, майор, но во всяком случае он вполне достоин этой чести, - ответил географ и этим положил конец разговору.      Ночная охота команды "Дункана" оказалась удачной: убито было пятьдесят крупных тюленей. Разрешив охоту, Гленарван не мог запретить матросам извлечь из нее пользу. Поэтому следующий день был посвящен вытапливанию тюленьего жира и обработке шкур этих ценных животных. Само собой разумеется, что пассажиры и второй день использовали для экскурсии в глубь острова. Гленарван и майор захватили с собой ружья, чтобы поохотиться за местной дичью.      Гуляя, туристы спустились до самой подошвы горы, где вся земля усеяна бесформенными обломками скал, шлаком, кусками черной пористой лавы и прочими вулканическими извержениями. Подножие горы представляло хаос шатких камней. Трудно было ошибиться в происхождении этого огромного конуса, и английский капитан Кармайкел имел полное основание утверждать, что это потухший вулкан.      Охотники набрели на несколько кабанов. Пуля майора уложила на месте одного из них. Гленарван подстрелил несколько черных куропаток, из которых судовой повар приготовил превосходное рагу. На высоких горных площадках резвилось множество коз. Было на острове множество одичавших кошек - гордых, отважных и сильных животных, страшных даже для собак, они размножались и в будущем обещали развиться в великолепных хищных животных.      В восемь часов вечера все возвратились на яхту, а ночью "Дункан" навсегда покинул остров Тристан-да-Кунья.

    3. ОСТРОВ АМСТЕРДАМ

     Джон Манглс намеревался запастись углем на мысе Доброй Надежды. Поэтому ему пришлось немного уклониться от тридцать седьмой параллели и подняться на два градуса к северу. "Дункан" находился ниже зоны пассатов и попал в полосу попутных западных ветров.      Меньше чем в шесть дней он покрыл тысячу триста миль, отделяющих Тристан-да-Кунья от южной оконечности Африки. 24 ноября в три часа дня уже показалась гора Столовая, а немного позже яхта поравнялась с горой Сигналов, указывающей вход в бухту. "Дункан" вошел туда к восьми часам вечера и бросил якорь в Кейптаунском порту.      Паганель, будучи членом Географического общества, не мог не знать, что южную оконечность Африки впервые увидел в 1486 году мельком португальский адмирал Бартоломей Диас, и только в 1497 году знаменитый Васко да Гама обогнул мыс. И как мог Паганель не знать этого, когда Камоэнс воспел великого мореплавателя в своей "Луизиаде". По этому поводу ученый сделал любопытное замечание: ведь если бы Диас в 1486 году, за шесть лет до первого путешествия Христофора Колумба, обогнул мыс Доброй Надежды, то Америка еще долго не была бы открыта. И в самом деле, путь мимо мыса был наиболее коротким и прямым путем в восточную Индию. А великий генуэзский моряк, углубляясь все дальше и дальше на запад, ведь искал кратчайшего пути в "страну пряностей". Итак, если бы мыс обогнули раньше, то экспедиция Колумба была бы излишней и он, вероятно, не предпринял бы ее.      Город Кейптаун, основанный в 1652 году голландцем Ван-Рибеком, расположен в глубине Кейптаунской бухты. Это была столица очень значительной колонии, окончательно перешедшей к англичанам по договору 1815 года.      Пассажиры "Дункана" воспользовались стоянкой, чтобы посетить город. В их распоряжении было всего лишь двенадцать часов, так как капитану Джону нужен был только день, чтобы возобновить запасы угля, и он собирался сняться с якоря 26-го утром.      Впрочем, им и не понадобилось больше времени, чтобы обойти правильные квадраты шахматной доски, называемой Кейптауном, на которой тридцать тысяч белых и чернокожих жителей играли роль королей, королев, слонов, коней, быть может, пешек. По крайней мере таково было мнение Паганеля, и когда вы осмотрите замок, возвышающийся в юго-восточной части города, дворец и сад губернатора, биржу, музей, каменный крест, сооруженный Бартоломеем Диасом в честь своего открытия, и выпьете стакан понтейского вина, лучшего из местных вин, то вам не останется ничего больше делать, как отправляться в дальнейший путь.      Так и сделали наши путешественники на рассвете следующего дня. "Дункан", поставив кливер, фок и марсель, снялся с якоря и несколько часов спустя огибал знаменитый мыс Бурь, который португальский король-оптимист Жуан II так неудачно назвал мысом Доброй Надежды. Две тысячи девятьсот миль, отделяющие мыс Доброй Надежды от Амстердамского острова, при спокойном море и попутном ветре можно пройти в десять дней. Мореплавателям больше повезло, чем путешественникам по пампе; им не пришлось жаловаться на неблагосклонность стихий.      - О море, море! - повторял Паганель. - Что было бы с человечеством, если бы не существовало морей. Корабль - это настоящая колесница цивилизации! Подумайте, друзья мои, если бы земной шар был огромным континентом, то мы даже в девятнадцатом веке не знали бы и тысячной части его. Взгляните, что происходит в глубине обширных материков. Человек едва осмеливается проникнуть в сибирскую тайгу, в равнины Центральной Азии, в пустыни Африки, в прерии Америки, в обширные степи Австралии, в ледяные пустыни полюсов... Смелый отступает, отважный погибает. Эти пространства непроходимы, средства сообщения недостаточны. Зной, болезни, дикость туземцев создают непреодолимые препятствия. Двадцать миль пустыни больше отделяют людей друг от друга, чем пятьсот миль океана! Люди, живущие на противоположных побережьях, считают себя соседями, и они чужды друг другу, если их отделяет какой-нибудь лес. Англия граничит с Австралией, тогда как Египет словно отдален на миллионы лье от Сенегала, а Пекин является антиподом Петербурга! В наше время пересечь море легче, чем любую Сахару, и только благодаря морю, как правильно сказал один американский ученый [Мори (прим.авт.)], между пятью частями света установились родственные узы.      Паганель говорил с таким жаром, что даже майор ничего не возразил против этого гимна океану. Если бы для поисков Гарри Гранта нужно было следовать вдоль всей тридцать седьмой параллели по суше, то это путешествие оказалось бы неосуществимым, но море было к услугам отважных путешественников, оно переносило их из одной страны в другую, и 6 декабря первые лучи солнца осветили гору, как бы выходящую из недр морских. Это был остров Амстердам, лежащий под 37ь47' южной широты и 77ь24' восточной долготы, конусообразная вершина его в ясную погоду виднеется на расстоянии пятидесяти миль. В восемь часов утра неопределенные очертания острова стали напоминать общий облик Тенерифе.      - Он очень похож и на Тристан-да-Кунья, - заметил Гленарван.      - Основательный вывод, - отозвался Паганель. - Он вытекает из геометрографической аксиомы: два острова, подобные третьему, подобны и между собой. Добавлю, что остров Амстердам так же, как и Тристан-да-Кунья, был богат тюленями и Робинзонами.      - Значит, Робинзоны имеются повсюду? - спросила Элен.      - Честное слово, сударыня, я очень мало знаю островов, где не бывало бы подобных приключений, - отозвался ученый, - сама жизнь уже ранее вашего знаменитого соотечественника Даниеля Дефо создала его роман.      - Господин Паганель, - обратилась к нему Мери Грант, - разрешите задать вам один вопрос.      - Хоть два, дорогая мисс. Я всегда готов на них ответить.      - Скажите, вы бы очень испугались, если вдруг оказались бы на необитаемом острове?      - Я? - воскликнул Паганель.      - Не вздумайте, друг мой, уверять нас, что это ваша заветная мечта, - сказал майор.      - Я не собираюсь уверять вас в этом, - ответил географ, - но подобное приключение не пугает меня: я начал бы новую жизнь - я стал бы охотиться, ловить рыбу, жил бы зимой в пещере, летом - на дереве, устроил бы склады для запасов. Словом, колонизировал бы весь остров.      - В полном одиночестве?      - Да, если б так сложились обстоятельства. Впрочем, разве на земле бывает полное одиночество? Разве нельзя найти себе друга среди животных, приручить молодого козленка, красноречивого попугая, милую обезьянку? А если случай пошлет вам товарища вроде верного Пятницы, то чего вам еще нужно? Два друга на одиноком утесе - вот вам и счастье. Вообразите себе: я и майор...      - Благодарю вас, - сказал Мак-Наббс, - у меня нет ни малейшего желания разыгрывать роль Робинзона, я слишком плохо сыграл бы ее.      - Дорогой Паганель, - вмешалась леди Элен, - снова ваше пылкое воображение уносит вас в мир фантазий. Но мне кажется, что действительность очень отличается от мечтаний. Вы воображаете себе каких-то вымышленных Робинзонов, которых судьба предусмотрительно забрасывает на превосходно выбранные острова, где природа лелеет их, словно избалованных детей. Вы видите только лицевую сторону медали.      - Как! Вы не верите, что можно быть счастливым на необитаемом острове?      - Нет, не верю. Человек создан для общества, а не для уединения. Одиночество породит в нем лишь отчаяние. Это только вопрос времени. Пусть вначале он поглощен повседневными нуждами и заботами, отвлекающими все мысли несчастного, едва спасшегося от морских волн, пусть мысль о настоящем удаляет от него угрозу будущего. Но впоследствии, когда он осознает свое одиночество, вдали от себе подобных, без всякой надежды увидеть родину, увидеть тех, кого любит, что должен он переживать, какие страдания? Его островок - это для него весь мир. Все человечество - это он сам, и когда настанет смерть, страшная одинокая смерть, то он почувствует себя как последний человек в последний день существования мира. Поверьте мне, господин Паганель, лучше не быть этим человеком.      Паганель, не без сожаления, согласился с доводами Элен, и разговор о положительных и отрицательных сторонах одиночества продолжался до тех пор, пока "Дункан" не бросил якорь в миле расстояния от острова Амстердам.      Этот уединенный в Индийском океане архипелаг состоит из двух островов, находящихся приблизительно в тридцати трех милях расстояния друг от друга, как раз на меридиане Индийского полуострова. На севере расположен остров Амстердам, или Сен-Пьер, на юге - остров Сен-Поль. Но следует отметить, что географы и мореплаватели часто путают их названия. Эти острова были открыты в декабре 1796 года голландцем Фламингом, затем их посетил д'Антркасто - командир кораблей "Эсперанс" и "Решерш", направленных на поиски без вести пропавшего Лаперуза. С этого времени начинается путаница в обозначении островов. Мореплаватель Берроу, Боуте-Бопре в атласе д'Антркасто, затем Горсбург, Пинкертон и другие географы, описывая остров Сен-Пьер, называют его островом Сен-Поль, и наоборот.      В 1859 году офицеры австрийского фрегата "Наварра" во время своего кругосветного плавания избежали этой ошибки, которую Паганель непременно хотел исправить.      Остров Сен-Поль, расположенный к югу от острова Амстердам, - необитаемый клочок земли, образованный высокой горой конической формы, видимо бывшим вулканом. Остров Амстердам, к которому шлюпка подвезла пассажиров "Дункана", имеет миль двенадцать в окружности. Его население состоит из нескольких добровольных изгнанников, привыкших к своей печальной жизни. Это сторожа рыболовных промыслов, принадлежавших, так же как и самый остров, некоему Отовану, коммерсанту с острова Реюньон. Этот не признанный великими европейскими державами властелин получает со своего владения до восьмидесяти тысяч франков в год от ловли, засолки и вывоза рыбы "чейлодактилис", в просторечии именуемой треской.      Этому острову Амстердам суждено было принадлежать к французским владениям. Сначала он принадлежал Камини - судовладельцу из Сен-Дени, который поселился на нем первым. Впоследствии по какому-то международному соглашению остров переуступили поляку, который стал возделывать его при помощи рабов-мадагаскарцев. Что француз, что поляк - разницы никакой, поэтому остров снова попал в руки Отована и сделался французским.      Когда 6 декабря 1864 года "Дункан" бросил якорь у острова, его население составляли три человека: один француз и два мулата; все трое были служащими коммерсанта-собственника Отована. Паганель, таким образом, мог пожать руку соотечественнику, почтенному господину Вио, человеку весьма преклонных лет. Этот "мудрый старец" чрезвычайно радушно принял путешественников. Тот день, когда ему довелось оказать гостеприимство любезным и к тому же культурным европейцам, был для него счастливым днем. Остров Сен-Пьер обычно посещают лишь охотники за тюленями и реже китобои - люди грубые и неотесанные.      Вио представил гостям своих подчиненных - обоих мулатов. Трое этих людей, несколько диких кабанов и множество водящихся в глубине острова простодушных пингвинов составляли все население острова. Домик, в котором жили трое островитян, был расположен в юго-западной части острова, в глубине естественной бухты, образовавшейся вследствие обвала горы. Еще задолго до "царствования" Отована I остров Сен-Пьер служил убежищем для потерпевших кораблекрушение. Паганель очень увлекательно рассказал об этом своим слушателям, озаглавив свой первый рассказ: "История двух шотландцев, покинутых на острове Амстердам".      - Дело было в тысяча восемьсот двадцать седьмом году. Английский корабль "Пальмира", проходя мимо острова, заметил поднимавшийся к небу дымок. Капитан приблизился к берегу и вскоре увидел двух человек, подававших сигналы бедствия. Он отправил за ними шлюпку, которая доставила на корабль Жака Пэна, двадцатидвухлетнего юношу, и Роберта Прудфута, мужчину сорока восьми лет. Эти двое несчастных почти потеряли человеческий облик. Они прожили на острове восемнадцать месяцев, страшно бедствуя, почти лишенные пресной воды, питаясь ракушками, вылавливая изредка на крючок из согнутого гвоздя рыбу или питаясь мясом убитого кабаненка, порой голодая по трое суток. Охраняя, подобно весталкам, костер, разожженный при помощи последнего куска трута, они не давали ему ни на мгновение угаснуть, а уходя, брали с собой горящий уголек, словно какую-нибудь драгоценность. Так жили они, страдая, лишенные всего. Пэн и Прудфут были высажены на остров шхуной, охотившейся за тюленями. Согласно обычаю рыбаков, оставленные на острове должны были прожить на нем месяц, и, ожидая возвращения шхуны, топить жир тюленей и запасать шкуры.      Но шхуна за ними не вернулась. Пять месяцев спустя к острову пристало английское судно "Гойе", направлявшееся в Ван-Димен. Капитан судна по какому-то необъяснимому жестокому капризу отказался принять шотландцев на свое судно. Он отплыл, не оставив им ни одного сухаря, ни огнива; и, несомненно, двое страдальцев вскоре погибли бы, если бы проходившая мимо "Пальмира" не подобрала их.      Второе приключение, записанное в истории острова Амстердам, - если только подобный утес может иметь историю, - это приключение капитана Перона, на этот раз француза. Началась эта история так же, как и предшествующая история двух шотландцев, и закончилась так же добровольное пребывание на острове, затем свое судно, которое не возвращается, а через сорок месяцев к берегам острова случайно, по воле ветров, заносится чужое судно. Но пребывание капитана Перона на острове ознаменовалось еще кровавой драмой, странно похожей на те события, которые пережил герой романа Даниеля Дефо.      Капитан Перон приказал ссадить себя на остров с четырьмя матросами - двумя англичанами и двумя французами. Он намеревался охотиться в течение целых пятнадцати месяцев на морских львов. Охота была исключительно удачной, но когда истекли пятнадцать месяцев, то судно не возвратилось, а запасы провизии мало-помалу подошли к концу и между островитянами резко обострилась национальная рознь. Двое англичан взбунтовались против капитана Перона, и он неминуемо погиб бы, если бы матросы-соотечественники не пришли к нему на помощь. С той поры обе враждующие стороны день и ночь следили друг за другого. Не расставаясь с оружием, то побежденные, то победители, они влачили жизнь, полную лишений и тревог. Несомненно, в конце концов одна партия покончила бы с другой, если бы какое-то английское судно не подобрало и не доставило на родину этих несчастных, которых разделила на скале Индийского океана жалкая национальная рознь.      Таковы были эти приключения. Дважды остров Амстердам служил как бы отечеством заброшенным на него морякам, которых провидение дважды спасло от мук, голода и смерти. Но с той поры ни одно судно не потерпело крушения у этих берегов. Волны вынесли бы, конечно, на берег какие-нибудь обломки судна, а люди как-нибудь добрались бы на шлюпках до рыболовных промыслов господина Вио. А между тем старец, много лет пребывавший на острове, ни разу не имел случая оказать гостеприимство потерпевшим крушение. О "Британии" и капитане Гранте он ничего не знал. Очевидно, эта катастрофа не произошла ни у острова Амстердам, ни у острова Сен-Поль, часто посещаемого рыбаками и китоловами.      Гленарвана не удивил и не огорчил этот ответ. Он и его спутники искали не столько те места, где капитан Грант побывал, сколько те, где его не было. Они хотели установить тот факт, что на этих точках тридцать седьмой параллели Гарри Гранта нет, вот и все. Поэтому отплытие "Дункана" было назначено на следующий день.      До вечера путешественники бродили по острову, очень живописному, но настолько бедному флорой и фауной, что перечисление их не заполнило бы и страницы записной книжки самого многословного естествоиспытателя. Четвероногие, пернатые, рыбы и китообразные были представлены только дикими кабанами, белыми как снег буревестниками, альбатросами, окунями и тюленями. Там и сям из-под темной застывшей лавы били горячие ключи и железистые источники, и густые пары их клубились над вулканической почвой. Вода некоторых источников была высокой температуры. Джон Манглс погрузил в один из источников термометр Фаренгейта, и тот показал сто семьдесят шесть градусов [+80ьC]. Рыба, пойманная в море почти в нескольких шагах от источника и брошенная в его почти кипящую воду, через пять минут была уже сварена. Это побудило Паганеля отказаться от мысли искупаться в источнике.      После хорошей прогулки, уже в сумерки, путешественники распрощались с почтенным господином Вио. Все горячо пожелали ему всяческого счастья на его пустынном острове, а старик в свою очередь пожелал полного успеха экспедиции. Затем шлюпка с "Дункана" доставила путешественников обратно на корабль.

    4. ПАРИ ЖАКА ПАГАНЕЛЯ И МАЙОРА МАК-НАББСА

     7 декабря в три часа утра "Дункан" стоял уже под парами. Заработала лебедка. Якорь вырвали из песчаного дна маленького порта, и он лег обратно в свое гнездо на борту. Лопасти винта стали бурлить воду, и яхта направилась в открытое море. Когда пассажиры в восемь часов утра поднялись на палубу, остров Амстердам уже таял на туманном горизонте. То была последняя стоянка вдоль тридцать седьмой параллели до самых австралийских берегов; теперь предстоял переход в три тысячи миль [4800 км]. При попутном ветре и благоприятной погоде за двенадцать дней "Дункан" достиг бы Австралии.      Мери Грант и Роберт не могли без волнения смотреть на волны, которые, вероятно, за несколько дней до Крушения бороздила "Британия". Быть может, здесь капитан Грант на потерпевшем аварию судне с остатками своей команды боролся со страшными ураганами Индийского океана, сознавая, что его корабль с непреодолимой силой увлекает к берегу. Джон Манглс показал девушке на морской карте течения и объяснил ей их постоянное направление. Одно течение пересекает весь Индийский океан к Австралийскому материку, и оно ощущается не только в Тихом, но и в Атлантическом океане. Если "Британия" во время урагана потеряла мачты и руль и таким образом оказалась безоружной против натиска волн и ветра, то она неминуемо должна была быть выброшена на берег и разбиться. Однако тут возникло сомнение. Последнее известие о капитане Гранте имелось из Кальяо 30 мая 1862 года в газете "Mercantile and Shipping". Каким же образом 7 июня, через восемь дней после отплытия от берега Перу, "Британия" оказалась в Индийском океане? Спрошенный по этому поводу Паганель дал на вопрос настолько ясный ответ, что удовлетворил даже самых придирчивых.      Прошло шесть дней с тех пор, как "Дункан" покинул остров Амстердам. Был вечер 12 декабря. Эдуард, Элен Гленарван, Мери и Роберт Грант, капитан Джон, Мак-Наббс и Паганель беседовали на палубе. По обыкновению, разговор шел о "Британии", ибо все мысли путешественников всегда были сосредоточены на ней. Случайно коснулись вышеупомянутого факта, и он тотчас посеял тревогу во всех умах. Паганель, услыхав это замечание Гленарвана, встрепенулся и, ни слова не говоря, отправился за документом. Вернувшись, он молча пожал плечами, как человек, которому стыдно, что он мог хоть на мгновение взволноваться из-за такого пустяка.      - Хорошо, друг мой, - проговорил Гленарван, - но дайте нам хоть приблизительное объяснение.      - Нет, - ответил Паганель, - я задам только один вопрос и задам его капитану Джону.      - Я вас слушаю, господин Паганель, - ответил Джон Манглс.      - Может ли быстроходное судно за один месяц проплыть расстояние от Америки до Австралии?      - Да, если будет проходить по двести миль в сутки.      - Разве это рекордная скорость?      - Нисколько. Парусные клиперы часто идут значительно быстрее.      - В таком случае допустите, что морская вода смыла одну цифру, и вместо "7 июня" читайте "17 июня" или "27 июня", тогда все станет ясным.      - В самом деле, - сказала Элен, - от тридцать первого мая до двадцать седьмого июня...      - ...Капитан Грант легко мог пересечь весь Тихий океан и очутиться в Индийском, - докончил за нее Паганель.      Слова ученого были радостно встречены всеми.      - Итак, еще одно место документа выяснено, - сказал Гленарван, - и снова мы обязаны этим нашему ученому другу. Теперь нам остается достигнуть лишь берегов Австралии и начать поиски следов "Британии" на ее западном побережье.      - Или на ее восточном побережье, - добавил Джон Манглс.      - Да, вы правы, Джон: в документе нет никаких указаний на то, что катастрофа произошла у западных, а не у восточных берегов, - из этого следует, что наши поиски должны быть направлены и на восточный и на западный берег обоих побережий, там, где проходит тридцать седьмая параллель.      - Значит, вам еще не ясно, на каком побережье следует искать? - спросила Мери.      - О нет, мисс! - поспешил прервать девушку Джон Манглс, желая рассеять ее беспокойство. - Мистер Гленарван, конечно, согласится с тем, что если бы капитан Грант высадился на восточном побережье Австралии, то получил бы там всяческую помощь и поддержку. Все это побережье населено англичанами - оно, так сказать, кишит колонистами. Команда "Британии" встретила бы соотечественников, не пройдя и десяти миль.      - Правильно, капитан Джон, - подтвердил Паганель, - я присоединяюсь к вашему мнению. На восточном побережье, в заливе Туфолда или в городе Идеи, Гарри Грант нашел бы не только убежище в какой-нибудь английской колонии, но и корабль, на котором мог бы вернуться в Европу.      - Но, очевидно, в той части Австралии, куда плывет "Дункан", потерпевшие крушение не могли бы найти такую помощь? - спросила Элен.      - Нет, миссис, эти берега пустынны, - ответил Паганель. - Оттуда нет никаких дорог ни в Мельбурн, ни в Аделаиду. Если "Британия" разбилась о тамошние береговые рифы, то ей неоткуда было ждать помощи, точно так же как если бы это случилось у негостеприимных берегов Африки.      - Но тогда какая же судьба постигла моего отца за эти два года? - промолвила девушка.      - Дорогая Мери, - отозвался Паганель, - ведь вы уверены в том, что капитану Гранту после кораблекрушения удалось добраться до австралийского берега? Не так ли?      - Да, господин Паганель, - ответила девушка.      - Давайте же разберемся в том, что могло случиться с капитаном Грантом? Тут могут быть только три предположения: либо Гарри Грант и его спутники добрались до английских колоний, либо они попали в плен к туземцам, либо, наконец, заблудились в необъятных пустынях Австралии.      Паганель умолк, ожидая прочесть в глазах своих слушателей одобрение.      - Продолжайте, Паганель, - сказал Гленарван.      - Продолжаю, - ответил географ, - и прежде всего отвожу первую гипотезу, ибо если бы Гарри Грант добрался до английских колоний, то он давным-давно бы, здоровый и невредимый, вернулся к своим детям, в свой родной город Дунде.      - Бедный отец! - прошептала Мери Грант. - Вот уже два года, как он в разлуке с нами!      - Не перебивай, сестрица, господина Паганеля! - остановил ее Роберт. - Он сейчас скажет нам...      - Увы, нет, мой мальчик! Единственное, что я полагаю, это то, что капитан Грант находится в плену у австралийцев или...      - А эти туземцы, - поспешно перебила его Элен, - опасные люди?      - Успокойтесь, миссис, - ответил ученый, понявший тревогу леди Элен, - эти туземцы, правда, люди дикие и стоят на самой низшей ступени развития, но кроткие и не кровожадные, как их соседи новозеландцы. Поверьте мне: если потерпевшие крушение на "Британии" попали к ним в плен, то их жизни никогда не грозила никакая опасность. Все путешественники единодушно утверждают, что австралийцы не любят кровопролития и часто новозеландцы помогали им отражать нападения действительно жестоких беглых каторжников.      - Вы слышите, что говорит господин Паганель? - обратилась Элен к Мери Грант. - Если ваш отец находится в плену у туземцев, - а в документе есть на это указания, - то мы найдем его.      - А если он заблудился в этой огромной стране? - спросила молодая девушка, вопрошающе глядя на Паганеля.      - Ну и что же! - уверенно воскликнул географ. - Все равно и тогда мы разыщем его! Не правда ли, друзья мои?      - Конечно! - подтвердил Гленарван, желая дать беседе менее грустное направление. - Но я не допускаю, чтобы он заблудился.      - Я также, - заявил Паганель.      - А велика ли Австралия? - спросил Роберт.      - Австралия, мой мальчик, занимает около семисот семидесяти пяти миллионов гектаров, иными словами - это примерно четыре пятых площади Европы.      - Она так велика? - удивленно проговорил майор.      - Да, Мак-Наббс, это совершенно точно. Полагаете ли вы, что подобная страна вправе именоваться континентом, как ее именуют в документе?      - Конечно, Паганель.      - И добавлю еще, - продолжал ученый, - что история почти не знает случаев, когда путешественники совершенно исчезали в этой огромной стране. Кажется, что Лейхардт - единственный, чья судьба неизвестна, да и то незадолго до моего отъезда мне сообщили в Географическом обществе, будто Мак-Интри напал на его следы.      - Разве не все области Австралии исследованы? - спросила Элен Гленарван.      - Нет, - ответил Паганель. - Этот континент исследован не более, чем центральная часть Африки, несмотря на то, что недостатка в предприимчивых путешественниках не было. С тысяча шестьсот шестого по тысяча восемьсот шестьдесят второй год более пятидесяти человек занимались исследованием прибрежных и внутренних областей Австралии.      - Неужели пятьдесят? - недоверчиво переспросил майор.      - Да, Мак-Наббс, именно столько. Я говорю о мореплавателях, пускавшихся в опасные плавания вдоль неведомых австралийских берегов, и о путешественниках, осмелившихся углубляться в эту огромную страну.      - И все же я не верю, что их было пятьдесят, - заявил майор.      - В таком случае я докажу вам! - воскликнул географ, всегда волновавшийся, когда ему противоречили.      - Докажите, Паганель!      - Если вы мне не доверяете, то я сейчас же перечислю вам все эти пятьдесят имен.      - Ох, эти ученые! - спокойно промолвил майор. - Как смело решают они все вопросы!      - Майор, согласны вы держать со мной пари? Ставка - ваш карабин "Пурдей, Моор и Диксон" против моей подзорной трубы фирмы Секретана.      - Отлично, если это доставит вам удовольствие, Паганель! - ответил Мак-Наббс.      - Хорошо, майор, - воскликнул ученый, - вам больше не придется убивать серн или лисиц из этого карабина! Разве только если я одолжу его вам, что, впрочем, я сделаю охотно.      - Паганель, - ответил серьезно майор, - когда вы будете нуждаться в моей подзорной трубе, она всегда будет к вашим услугам.      - Так начнем! - воскликнул Паганель. - Милостивые государи и государыни, будьте нашими судьями, а ты, Роберт, веди счет очкам.      Лорд Эдуард и Элен Гленарван, Мери и Роберт, майор и Джон Манглс, которых этот спор забавлял, приготовились слушать географа. Ведь речь шла об Австралии, куда направлялся "Дункан", и рассказ Паганеля был особенно кстати. Итак, его попросили немедленно начать рассказ.      - Мнемозина! - воскликнул ученый. - Богиня памяти, праматерь целомудренных муз, вдохнови твоего верного и горячего почитателя! Друзья мои, двести пятьдесят восемь лет назад Австралия не была еще открыта. Правда, предполагали наличие какого-то обширного материка. Две карты тысяча пятьсот пятидесятого года, хранящиеся в вашем Британском музее, дорогой Гленарван, указывают, что к югу от Азии есть большая земля под названием "Великая Ява португальцев". Но эти карты не вполне достоверны. Вот почему я перехожу к семнадцатому веку, именно к тысяча шестьсот шестому году, когда испанский мореплаватель Квирос открыл неизвестную землю, которую назвал "Australia de Espiritu Santo", что значит "Южная земля святого духа". Некоторые авторы утверждали, что Квирос открыл не Австралию, а Ново-Гебридские острова. Я не буду обсуждать здесь этот спорный вопрос. Засчитай мне, Роберт, Квироса, и перейдем к следующим.      - Один! - объявил Роберт.      - В том же году Луис Вас-де-Торрес, младший командир эскадры Квироса, продолжил к югу исследование новооткрытых земель. Но честь открытия Австралии принадлежит голландцу Теодориху Гартогу, который высадился на западном берегу Австралии под двадцать пятым градусом широты и дал новой земле имя "Эндрахт" в честь своего корабля. После Гартога идет целый ряд мореплавателей. В тысяча шестьсот восемнадцатом году Цихен открывает на северном побережье земли Арнхемленда и Ван-Димена. В тысяча шестьсот девятнадцатом году Жан Эделье дает свое имя части западного побережья. В тысяча шестьсот двадцать втором году Левэн спускается до мыса, носящего теперь его имя. В тысяча шестьсот двадцать седьмом году де Нуитц и де Витт - первый на западе, второй на юге - дополняют открытия своих предшественников. За ними следует командующий эскадрой Карпентар, который входит со своими судами в огромный залив, и поныне носящий название залива Карпентария. Наконец, в тысяча шестьсот сорок втором году знаменитый мореплаватель Тасман огибает остров Ван-Димен и, принимая за часть материка, называет его именем генерал-губернатора Батавии. Впоследствии история справедливо переименовала остров в Тасманию. Таким образом, австралийский материк мореплаватели обогнули со всех сторон и выяснили, что его омывают воды Тихого и Индийского океанов. В тысяча шестьсот пятьдесят пятом году этот громадный южный остров был назван Новой Голландией. Но названию этому не суждено было сохраниться за ним, ибо как раз в это время роль голландских мореплавателей начала снижаться. Сколько я назвал имен?      - Десять, - отозвался мальчик.      - Хорошо, ставлю крестик и перехожу к англичанам. В тысяча шестьсот восемьдесят шестом году корсар Вильямс Дампьер, один из знаменитых флибустьеров южных морей, член "Берегового братства", после множества приключений, то веселых, то печальных, причалил на своем судне "Лебедь" к северо-западному берегу Новой Голландии, под шестнадцатым градусом пятидесятой минутой широты. Он вступил в сношения с туземцами и весьма подробно описал их нравы, их нищету и жизнь. В тысяча шестьсот девяносто девятом году он вернулся в тот залив, где некогда высадился Гартог, но уже не как пират, а как командир "Ребука", корабля, входящего в состав королевского флота. До сих пор открытие Новой Голландии представляло интерес лишь чисто географический. Никто не намеревался колонизировать страну, и в течение семидесяти одного года, с тысяча шестьсот девяносто девятого по тысяча семьсот семидесятый год, ни один мореплаватель не пристал к ее берегам. Но вот появился самый знаменитый в мире капитан Кук, и новый материк начинает быстро заселяться европейскими колонистами. Во время своих трех путешествий Джеме Кук трижды высаживался в Новой Голландии. В первый раз тридцать первого марта тысяча семьсот семидесятого года. После удачного наблюдения на Таити прохождения Венеры [прохождение через солнечный диск планеты Венеры должно было произойти в 1769 году; это довольно редкое явление представляло большой интерес для астрономов; и действительно, оно должно было способствовать точному определению расстояния между Солнцем и Землей (прим.авт.)] через солнечный диск Кук направил свое небольшое судно "Попытка" в западную часть Тихого океана. Здесь, открыв Новую Зеландию, он поплыл к восточному побережью Австралии и бросил якорь в одном из тамошних заливов, который оказался столь богатым неизвестными растениями, что Кук назвал его Ботанический залив. Он и поныне называется Ботани-бэй. Сношения Кука с местным туземным населением малоинтересны. Из Ботанического залива Кук поднялся к северу и под шестнадцатым градусом широты, против мыса Скорби, его судно "Попытка" наткнулось на коралловый риф в восьми лье от берега. Судну грозила опасность затонуть. Но Кук приказал сбросить в море орудия и съестные припасы; в следующую ночь прилив поднял облегченное судно с рифа, и если корабль не затонул, то только потому, что кусок коралла, застрявший в пробоине, очень уменьшал течь. Куку удалось ввести свое судно в маленькую бухту, в которую впадает река, названная - Попытка. Здесь в течение трех месяцев, на протяжении которых длилась починка судна, англичане пытались завязать сношения с туземцами, но безуспешно. Заделав пробоину, корабль поплыл дальше на север. Кук хотел узнать, существует ли пролив между Новой Гвинеей и Новой Голландией. После ряда опасностей, сотни раз рискуя своим кораблем, мореплаватель увидел на юго-западе широкий простор океана. Итак, пролив существовал! Кук проходит им и высаживается на маленьком острове, вступив от имени Англии во владение открытой им землей. Он дает ей типично британское название: Новый Южный Уэльс.      Три года спустя отважный моряк командовал уже двумя судами: "Открытие" и "Решение". Капитан Фюрно поплыл на корабле "Приключение" обследовать землю Ван-Димена и, вернувшись, высказал предположение, что она является частью Новой Голландии. Лишь в тысяча семьсот семьдесят седьмом году, во время своего третьего путешествия, Кук сам посетил землю Ван-Димена. Его два судна, "Решение" и "Открытие", бросили якорь в бухте Авантюр. Оттуда Кук отплыл на Сандвичевы острова, где был убит дикарями.      - Это был великий человек, - сказал Гленарван.      - Величайший из всех мореплавателей. Бенкс, один из его спутников, подал английскому правительству мысль основать у Ботанического залива колонию. После Кука к новому материку устремились мореплаватели всех стран. В последнем полученном от Лаперуза письме, отправленном из Ботанического залива седьмого февраля тысяча семьсот восемьдесят седьмого года, несчастный мореплаватель извещает о своем намерении посетить залив Карпентария и все побережье Новой Голландии вплоть до земли Ван-Димена. Лаперуз отплыл в море и не вернулся. В тысяча семьсот восемьдесят восьмом году капитан Филипп основал в порту Джексон первую английскую колонию. В тысяча семьсот девяносто первом году Ванкувер объезжает довольно большую часть южного побережья материка. В тысяча семьсот девяносто втором году д'Антркасто, посланный на поиски Лаперуза, объезжает кругом Новую Голландию, плывя с запада на юг, открывая по пути ряд новых островов. В тысяча семьсот девяносто пятом и тысяча семьсот девяносто седьмом годах двое отважных молодых людей, Флиндерс и Басс, плывут в лодке длиною в восемь футов, продолжая обследование южного побережья, а в тысяча семьсот девяносто седьмом году тот же Басс проплывает между землей Ван-Димена и Новой Голландией проливом, носящим теперь его имя. В том же году Фламинг, открывший остров Амстердам, находит на восточном побережье Новой Голландии реку Сван-Ривер, где водились прекраснейшие черные лебеди. Что касается Флиндерса, то в тысяча восемьсот первом году он возобновил свои интересные исследования и под тридцать пятым градусом сороковой минутой широты и сто тридцать восьмым градусом пятьдесят восьмой минутой долготы его судно встречается в бухте Свидание с "Географом" и "Натуралистом" - двумя французскими судами, которыми командовали Боден и Гамелен.      - А, вы назвали капитана Бодена? - переспросил майор.      - Да. Почему это вас заинтересовало? - удивился географ.      - Просто так! Продолжайте, дорогой Паганель.      - Хорошо. К именам упомянутых мною мореплавателей прибавлю имя капитана Кинга, который с тысяча восемьсот семнадцатого по тысяча восемьсот двадцать второй год дополнил исследования субтропических зон Новой Голландии.      - Господин Паганель, я записал уже двадцать четыре имени, - предупредил Роберт.      - Хорошо! - отозвался географ. - Половина карабина майора уже моя. Теперь я покончил с мореплавателями и перехожу к сухопутным исследователям.      - Прекрасно, господин Паганель! - воскликнула Элен. - У вас удивительная память!      - Что очень неожиданно, - добавил Гленарван, - у человека такого...      - Такого рассеянного, хотите вы сказать? - прервал его Паганель. - Но, увы, у меня память лишь на даты и имена.      - Двадцать четыре имени, - повторил Роберт.      - Хорошо. Двадцать пятым был лейтенант Даус. Это происходило в тысяча семьсот восемьдесят девятом году, спустя год после основания колонии в Порт-Джексоне. Уже совершено было плавание вокруг нового материка, но что находится в глубине его, никто не мог сказать. Длинная цепь гор, параллельная восточному побережью, казалось, преграждала доступ внутрь страны. Лейтенант Даус после девятидневного пути вынужден был вернуться в Порт-Джексон. В том же году капитан Тенч столь же безуспешно пытался перевалить через эту высокую горную цепь. Обе эти неудачи отбили на три года у других исследователей охоту браться за это трудное дело. В тысяча семьсот девяносто втором году полковник Патерсон, отважный исследователь Африки, снова попытался проникнуть внутрь материка, но и он потерпел неудачу. Зато в следующем году мужественный Гаукинс, простой боцман английского флота, пробрался на двадцать миль дальше, чем все его предшественники. В течение следующих восемнадцати лет лишь двое - мореплаватель Басс и инженер Барелье - пытались пробраться внутрь материка, но столь же безуспешно, как и их предшественники. Наконец, в тысяча восемьсот тринадцатом году проход в горах был найден к западу от Сиднея. В тысяча восемьсот пятнадцатом году губернатор Макари воспользовался им, чтобы перебраться по ту сторону Голубых гор, и заложил там город Батерст. С той поры ряд путешественников обогащает географическую науку новыми данными и способствует процветанию колоний. Начало кладет в тысяча восемьсот девятнадцатом году Тросби, затем Окслей, проникший на триста миль внутрь страны, за ним Говель и Гун, отправившиеся как раз из залива Туфолда, где проходит тридцать седьмая параллель. В тысяча восемьсот двадцать девятом и тысяча восемьсот тридцатом годах капитан Штурт исследует течения рек Дарлинга и Муррея...      - Тридцать шесть, - сказал Роберт.      - Прекрасно! Я выиграю пари, - ответил Паганель. - Упомяну для полноты Эйре и Лейхрдта, объехавших часть страны в тысяча восемьсот сороковом и тысяча восемьсот сорок первом годах; о Штурте - он путешествовал по Австралии в тысяча восемьсот сорок пятом году; о братьях Грегори и Гельпмане, обследовавших в тысяча восемьсот сорок шестом году западную часть материка; о Кеннеди, исследователе в тысяча восемьсот сорок седьмом году реки Виктория, а в тысяча восемьсот сорок восьмом году - северной части Австралии; о Грегори - в тысяча восемьсот пятьдесят втором; Остине - в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом; снова о братьях Грегори - с тысяча восемьсот пятьдесят пятого по тысяча восемьсот пятьдесят восьмой год изучавших на этот раз северо-западную часть материка; о Бебедже, прошедшем от озера Торренс до озера Эйр, и, наконец, о знаменитом в летописях Австралии путешественнике Стюарте, который трижды отважно пересек материк. Первая экспедиция Стюарта в глубь страны относится к тысяча восемьсот шестидесятому году. Позже, если пожелаете, я расскажу вам, каким образом Австралия была четырежды пересечена с юга на север, а сейчас ограничусь тем, что закончу этот длинный перечень именами смелых бойцов за науку от тысяча восемьсот шестидесятого до тысяча восемьсот шестьдесят второго года: братья Демпстер, Кларксон и Харпер, Берк и Уилс, Нейлсон, Уокер, Ленсбор, Мак-Кинлей, Говит...      - Пятьдесят шесть! - крикнул Роберт.      - Прекрасно! Видите, майор, я щажу вас, - продолжал Паганель. - Ибо еще не упомянул ни Дюпера, ни Бугенвиля, ни Фиц-Роя, ни Штока...      - Довольно! - взмолился Мак-Наббс, подавленный количеством имен.      - ...ни Перу, ни Куайе, - продолжал Паганель, не в силах остановиться, как экспресс на полном ходу, - ни Бенне, ни Киннингема, ни Нутчела, ни Тьера...      - Пощадите!      - ...ни Диксона, ни Стрелецкого, ни Рейда, ни Вилкса, ни Митчеля...      - Остановитесь, Паганель! - вмешался хохотавший от души Гленарван. - Не добивайте злополучного Мак-Наббса. Будьте великодушны! Он признает себя побежденным.      - А его карабин? - торжествующе спросил географ.      - Он ваш, Паганель, - ответил майор. - И мне очень жаль его, но у вас такая память, с которой можно выиграть целый артиллерийский музей.      - Действительно, невозможно лучше знать Австралию, - заметила Элен. - Не забыть ни одного имени, ни одного самого незначительного факта...      - Ну, положим, относительно незначительных фактов... - сказал майор, сомнительно покачав головой.      - Что такое? Что вы хотите этим сказать, Мак-Наббс? - воскликнул Паганель.      - Я хочу только сказать, что, вероятно, вам неизвестны некоторые подробности открытия Австралии.      - Например? - высокомерно спросил Паганель.      - А если я вам укажу неизвестную вам подробность, вернете ли вы мне мой карабин?      - Немедленно.      - По рукам?      - По рукам!      - Прекрасно! Знаете ли вы, Паганель, почему Австралия не является французским владением?      - Но, мне кажется...      - Или, вернее, известно ли вам, какое объяснение дают этому англичане?      - Нет, майор, - с некоторой досадой ответил Паганель.      - Так вот: Австралия только потому не принадлежит Франции, что капитан Боден, бывший, однако, далеко не робкого десятка, в тысяча восемьсот втором году так испугался кваканья австралийских лягушек, что поспешил поднять якорь и бежал оттуда навсегда.      - Как! - воскликнул ученый. - Но это злая шутка!      - Очень злая, согласен, - ответил майор, - но в Соединенном королевстве ее считают историческим фактом.      - Это недостойно! - воскликнул патриот-географ. - Неужели об этом говорят серьезно?      - К сожалению, вполне серьезно, дорогой Паганель, - ответил среди общего хохота Гленарван. - Неужели вы не знали этой подробности?      - Решительно ничего не знал. Но я протестую! Сами англичане зовут нас "лягушатниками", а разве можно бояться лягушек, которых ешь?      - Тем не менее это так, - ответил, скромно улыбаясь, майор.      Таким образом, знаменитый карабин "Пурдей, Моор и Диксон" остался во владении майора Мак-Наббса.

    5. ИНДИЙСКИЙ ОКЕАН БУШУЕТ

     Спустя два дня после этого разговора Джон Манглс, сделав в полдень наблюдения, сообщил, что "Дункан" находится под 133ь37' долготы. Пассажиры, справившись по карте, с радостью убедились, что яхта отстоит лишь в пяти градусах от мыса Бернуилли. Между этим мысом и мысом д'Антркасто австралийский берег описывает дугу, которая стягивается, словно хордой, тридцать седьмой параллелью. Если бы в то время "Дункан" поднялся вдоль экватора, то быстро достиг бы мыса Шатам, оставшегося от него в ста двадцати милях к северу. Яхта в то время плыла по той части Индийского океана, которая омывает Австралийский материк. Итак, можно было надеяться, что дня через четыре на горизонте покажется мыс Бернуилли.      До сих пор ходу яхты благоприятствовал попутный западный ветер, но за последние дни он начал мало-помалу стихать и 13 декабря совсем спал. Паруса бессильно повисли вдоль мачт, и если бы у "Дункана" не было его мощной машины, то он был бы скован океанским штилем.      Такое состояние погоды могло продержаться неопределенно долгое время. Вечером Гленарван заговорил об этом с Джоном Манглсом. Молодой капитан, видя, как быстро опустошаются угольные камеры, казалось, был очень раздосадован этим штилем. Он приказал поднять все паруса на судне, вздернуть вверх лиселя и укрепить штаг, чтобы использовать даже ничтожное дуновение ветра, но, выражаясь по-матросски, "ветра не хватало наполнить даже шляпу".      - Во всяком случае, не следует слишком роптать, лучше штиль, чем встречный ветер, - заметил Гленарван.      - Вы правы, сэр, - ответил Джон Манглс, - но именно подобное затишье обычно предвещает перемену погоды, а мы ведь плывем у границы муссонов [муссоны - ветры, дующие с чрезвычайной силой в Индийском океане; их направление различно в зависимости от времени года (прим.авт.)], которые с октября по апрель дуют в северо-восточном направлении, и если они нас захватят, то сильно задержат в пути.      - Ничего не поделаешь, Джон. Если такое препятствие возникнет, придется покориться. В конце концов ведь это только задержка.      - Конечно, если только не разыграется буря.      - Разве вы опасаетесь бури? - спросил Гленарван, оглядывая совершенно безоблачное небо.      - Да, - ответил капитан, - я говорю это вам, сэр, но не хочу тревожить леди Гленарван и мисс Грант.      - Правильно, Джон, но что вас тревожит?      - Верные признаки надвигающейся бури. Не доверяйте, сэр, безоблачному небу. Оно очень обманчиво. Вот уже два дня, как барометр сильно понижается. В настоящий момент он стоит на двадцати семи дюймах [73,09 сантиметра; нормальная высота столбика в барометре 76 сантиметров]. Это грозное предупреждение, которым я не могу пренебречь; особенно страшны бури южного океана - мне уже приходилось вступать в борьбу с ними. Водяные пары, сгущающиеся в большом количестве над огромными пространствами предполярных льдов, создают здесь сильное движение воздуха. Отсюда борьба экваториальных ветров с полярными, порождающая циклоны, ураганы и бури, с которыми кораблю очень трудно бороться.      - Джон, - ответил Гленарван, - "Дункан" - прочное судно, а его капитан - искусный моряк. Пусть разразится ураган, мы сумеем справиться с ним.      Сначала Джон Манглс строил свои опасения только на инстинкте моряка. Он был, как говорят англичане, искусным знатоком погоды - "weather-wise". Но упорное падение барометра заставило молодого капитана принять все необходимые меры предосторожности. Джон Манглс ждал сильнейшей бури, хотя небо и не предвещало еще этого, но непогрешимый барометр не мог ввести капитана в заблуждение. Воздушные потоки устремляются из мест с высоким атмосферным давлением в места, где атмосферные давления ниже. Чем ближе друг к другу эти места, тем больше скорость ветра.      Джон Манглс провел на капитанском мостике всю ночь. Около одиннадцати часов южная сторона неба начала заволакиваться тучами. Джон Манглс вызвал наверх всю команду и приказал спустить верхние паруса. Он оставил лишь фок, контр-бизань, марсель и кливера. В полночь поднялся свежий ветер и быстро стал крепчать: скорость ветра достигла шести туазов в секунду. Треск мачт, шум, производимый работой команды, сухое щелканье парусов, скрип внутренних переборок яхты - все это дало понять пассажирам, что происходит что-то необычное. Паганель, Гленарван, майор, Роберт появились на палубе: одни из любопытства, другие - готовые принять участие в работе. Небо - ясное и звездное вечером - было затянуто теперь густыми облаками, пересечено пятнистыми полосами, напоминая шкуру леопарда.      - Ураган? - коротко спросил Гленарван Джона Манглса.      - Еще нет, но он близок, - ответил капитан.      Он приказал взять один риф у марселя. Матросы бросились исполнять его приказание. Не без труда, борясь с ветром, они уменьшили площадь паруса, подтянув его рифсезнями к спущенной рее. Джон Манглс хотел сохранить возможно большую парусность, чтобы сделать яхту более устойчивой и уменьшить качку.      Приняв эти предосторожности, капитан отдал приказ Остину и боцману приготовиться к урагану, который вот-вот мог разыграться. Найтовы шлюпок и крепления запасного рангоута были удвоены. Укрепили боковые тали пушки. Туго натянули ванты и бакштаги. Задраили люки. Джон Манглс как офицер, стоящий над пробитой в укреплениях брешью, не покидал наветренной стороны яхты и, находясь на юте, словно пытался вырвать у грозового неба его тайну.      Барометр упал до двадцати шести дюймов: то был редкий случай. Штормгласс [стеклянный сосуд, содержащий смесь, изменяющую цвет в зависимости от направления ветра и насыщенности атмосферы электричеством (прим.авт.)] показывал бурю.      Был час ночи. Элен и Мери Грант, которых жестоко качало в их каютах, отважились подняться на палубу. Ветер дул со скоростью четырнадцати туазов в секунду. Он бешено свистел в снастях. Металлические тросы звенели, словно струны, по которым ударил чей-то гигантский смычок.      Блоки сталкивались друг с другом. Снасти с режущим свистом двигались по своим шероховатым желобам. Паруса оглушительно хлопали, как пушечные выстрелы. Чудовищные валы уже шли на приступ яхты, которая, как бы издеваясь над ними, словно морская ласточка, взлетела на их пенившиеся гребни.      Завидев пассажирок, Джон быстро подошел к ним и попросил вернуться в кают-компанию. Волны хлестали уже через борт и могли ежеминутно разлиться по палубе. Грохот разбушевавшихся стихий был столь оглушителен, что Элен едва расслышала просьбу молодого капитана.      - Опасности нет? - успела она спросить в минуту относительного затишья.      - Никакой, - ответил Джон Манглс. - Но ни вам, ни мисс Мери нельзя оставаться на палубе.      Элен Гленарван и Мери Грант не стали противиться приказу, скорее походившему на мольбу, и возвратились в кают-компанию как раз в ту самую минуту, когда чудовищная волна с такой яростью обрушилась на корму яхты, что в их каюте задрожали стеклянные иллюминаторы. Ярость ветра удвоилась. Мачты гнулись под тяжестью парусов, и яхта, казалось, взлетала над волнами.      - Фок на гитовы! - скомандовал Джон Манглс. - Спустить марсель и кливера!      Матросы кинулись выполнять приказание. Фалы ослабили, гитовы подтянули, и кливера были спущены с таким грохотом, что заглушили даже рев бури, и "Дункан", изрыгавший клубы черного дыма, судорожно пенил воду винтом, лопасти которого порой вздымались над водой.      Гленарван, майор, Паганель, Роберт с восхищением, смешанным с ужасом, наблюдали эту борьбу "Дункана" с волнами. Крепко уцепившись за планки фальшборта и не будучи в состоянии обменяться ни единым словом, они следили за стаями буревестников, зловещих птиц, носившихся в воздухе, словно тешась неистовством бури.      Вдруг пронзительный свист заглушил рев бури. Это со страшной силой вырвался пар, но не через пароотводную трубу, а из предохранительных клапанов котла. Резко прозвучал тревожный свисток. Яхту сильно накренило, и Вильсон, стоявший у штурвала, был сбит с ног внезапным ударом румпеля. Никем не управляемый "Дункан" пошел поперек волны.      - Что случилось? - крикнул Джон Манглс, бросаясь на мостик.      - Судно ложится на бок, - ответил Том Остин.      - Руль сломался?      - К машине, к машине! - послышался голос механика.      Джон помчался по трапу. Все машинное отделение было заполнено густым паром. Поршни цилиндров бездействовали. Шатуны не вращали гребного вала. Механик, видя полную аварию машины и боясь взрыва котлов, выпустил из них пар через пароотводную трубу.      - В чем дело? - спросил капитан.      - Винт испортился, то ли погнулся, то ли задел за что-то, - ответил механик. - Он перестал вращаться.      - А разве невозможно его очистить?      - Невозможно.      Не время было думать о починке, факт был налицо: винт не работал, и пар поэтому вырывался через предохранительные клапаны. Джону пришлось снова прибегнуть к помощи парусов и превратить ветер, который был его наиболее грозным противником, в союзника.      Он поднялся на палубу, в двух словах изложил лорду Гленарвану положение дел и стал настаивать, чтобы он вместе с остальными пассажирами спустился в кают-компанию. Гленарван хотел остаться на палубе.      - Нет, сэр, - решительным тоном заявил Джон Манглс, - на палубе должен остаться я с моей командой. Уходите. Палубу может залить волна, и вас беспощадно смоет.      - Но мы можем быть полезны...      - Уходите, уходите, сэр, так нужно! Сейчас я хозяин судна. Уходите, я требую этого!      Очевидно, положение было критическим, если Джон Манглс мог так повелительно говорить с Гленарваном. Тот понял, что ему надлежит подать пример послушания. Он покинул палубу, за ним последовали его трое спутников, и все присоединились к пассажиркам, тревожно ожидавшим в кают-компании развязки борьбы со стихиями.      - А мой Джон - человек энергичный, - проговорил, входя в кают-компанию, Гленарван.      - Да, - отозвался Паганель. - Он напоминает мне того боцмана в драме вашего великого Шекспира "Буря", который кричит королю, находящемуся на его корабле: "Вон отсюда! Молчите! Ступайте в каюту! Если вы не в силах усмирить стихии, то замолчите! Прочь с дороги, говорю вам!"      Тем временем Джон Манглс, не теряя ни секунды, пытался вывести судно из того опасного положения, в которое его поставила порча винта. Он решил лечь в дрейф, чтобы как можно меньше уклониться от курса. Следовало сохранить хоть некоторые паруса и повернуть судно в направлении бушевавшего ветра. Поставили марсель, взяв на нем риф, подняли нечто вроде фок-стакселя на грот-мачте, и "Дункан" стал носом к ветру.      Яхта, отличавшаяся блестящими мореходными качествами, описала дугу, как скаковая лошадь, которой всадили шпоры в бока, и повернулась крамболом к ветру. Но выдержат ли паруса? Правда, они были сделаны из лучшей шотландской парусины, но какая ткань сможет сопротивляться такому чудовищному напору!      Избранный капитаном маневр давал яхте то преимущество, что она подставляла теперь волнам свои наиболее прочные части и держалась нужного направления. Однако ей грозила опасность попасть в огромный провал, зиявший между валами, и уже больше не всплыть. Но у капитана не было выбора, и он решил дрейфовать до тех пор, пока будут целы мачты и паруса. Команда находилась у него на глазах, готовая ежеминутно броситься туда, где она была необходима.      Джон Манглс, привязав себя к вантам, наблюдал за разъяренным океаном.      В таком положении прошла ночь. Все надеялись, что буря стихнет к рассвету. Напрасная надежда! Около восьми часов утра ветер еще усилился: теперь скорость его достигла восемнадцати туазов в секунду. Это был ураган.      Джон Манглс молчал, но втайне трепетал за судно и за пассажиров. "Дункан" получил ужасающий крен. Его пиллерсы трещали, и порой оконечность фока-рея касалась гребня волн. Был момент, когда вся команда "Дункана" думала, что яхта не поднимется. Матросы с топорами в руках уже бросились рубить ванты грот-мачты, как вдруг паруса сорвались с мачт и улетели, словно гигантские альбатросы. "Дункан" выпрямился, но, лишенный опоры, плыл вслепую, его стало так сильно качать, что мачты каждую минуту грозили рухнуть. Яхта не в состоянии была долго выдержать подобную качку; мачты расшатывались, борта давали трещины, швы расходились, казалось, сквозь них вот-вот хлынут волны.      Джону Манглсу оставалось одно: установить форстеньги-стаксель и идти по ветру. На это потребовалось несколько часов усилий: двадцать раз приходилось начинать уже почти законченную работу. Лишь к трем часам пополудни удалось закрепить парус на штаге фок-мачты, и он надулся.      "Дункан" сразу помчался, подгоняемый дующим в корму ветром. Буря несла яхту к северо-востоку. Следовало во что бы то ни стало сохранить наибольшую скорость, ибо лишь от этого зависело ее спасение. Порой, опережая волны, катившиеся в том же направлении, "Дункан" разрезал их своим заостренным носом, зарываясь в них, подобно огромному киту, и волны перекатывались через палубу. Порой яхта плыла столь же быстро, как волны, тогда руль переставал действовать и яхта начинала метаться из стороны в сторону, рискуя стать поперек волн. Наконец, было и так, что ураган гнал волны быстрее "Дункана", тогда они перехлестывали через корму, перекатываясь через всю палубу.      В этом жутком положении, то надеясь, то отчаиваясь, провели путешественники весь день 15 декабря и всю ночь на 16-е. Джон Манглс ни на минуту не покидал своего поста и ничего не ел. Хотя его мучила страшная тревога, лицо его сохраняло бесстрастное выражение. Он напряженно вглядывался в глубь туманов, скопившихся на севере горизонта.      И в самом деле, молодой капитан имел основание опасаться худшего. "Дункан", отброшенный ураганом в сторону от своего пути, несся к австралийскому берегу с бешеной скоростью. Джон Манглс инстинктивно чувствовал, что его яхту несет какое-то необыкновенно быстрое течение. Каждую минуту он опасался того, что яхта налетит на подводные скалы и разобьется вдребезги. По расчетам молодого капитана берег должен был находиться в каких-нибудь двенадцати милях под ветром, а суша - это крушение, это - гибель судна. Во сто крат лучше было бы находиться в открытом океане, с яростью которого судно могло бы бороться, хотя бы уступая ей; но когда буря бросает судно на берег, оно гибнет.      Джон Манглс пошел к лорду Гленарвану и поговорил с ним наедине. Он ничего не скрыл от него, хладнокровно, как истый моряк, описал положение и в заключение предупредил Гленарвана, что, возможно, придется выброситься на берег.      - Чтобы попытаться, если это будет возможно, спасти пассажиров, - закончил он.      - Хорошо, Джон, - ответил Гленарван.      - А леди Элен? А мисс Грант?      - Я предупрежу их в самую последнюю минуту, когда уже исчезнет всякая надежда на спасение. Уведомьте меня.      - Я уведомлю вас, сэр.      Гленарван вернулся к пассажиркам. Обе они, хотя и не представляли себе, как велика опасность, все же догадывались о ней. Они проявляли большое мужество, не уступавшее мужеству их спутников. Паганель излагал Роберту теории о направлении воздушных течений, проводя интересные сравнения между бурями, циклонами и ураганами. Майор ждал конца с фатализмом мусульманина.      Около одиннадцати часов ураган как будто начал стихать. Влажный туман немного рассеялся, и Джон смог в просвете разглядеть милях в шести под ветром какой-то низменный берег. "Дункан" полным ходом несся прямо к нему. Чудовищные волны бушевали в море, взлетая до высоты в пятьдесят футов и более. Джон понял, что глубина здесь не велика, иначе волны не достигали бы такой высоты.      - Здесь, очевидно, песчаные отмели, - сказал он Остину.      - Я того же мнения, - ответил его помощник.      - Все в божьей воле, - продолжал Джон Манглс. - Если он не укажет нам пути между этими мелями, то мы погибли.      - Сейчас прилив, капитан. Быть может, нам удастся пройти над отмелями?      - Но взгляните, Остин, на ярость волн. Какое судно в силах противостоять им?      Тем временем "Дункан" под фор-стеньги-стакселем продолжал нестись к берегу со страшной быстротой. Вскоре он приблизился на расстояние двух миль. Туман ежеминутно заволакивал берег, однако Джону удалось разглядеть за пенившейся полосой прибоя более спокойный бассейн. Там "Дункан" был бы в относительной безопасности. Но как добраться туда?      Капитан вызвал пассажиров на палубу. Он не хотел, чтобы в час крушения они оказались запертыми в кают-компании. Гленарван и его спутники окинули взором грозно бушующее море. Мери Грант побледнела.      - Джон, - тихо сказал Гленарван молодому капитану, - я попытаюсь спасти жену или погибнуть вместе с ней. Позаботьтесь о мисс Грант.      - Хорошо, сэр, - ответил Джон Манглс, поднося руку к козырьку фуражки.      "Дункан" находился всего в нескольких кабельтовых от края отмели. Высокая вода прилива дала бы, конечно, возможность яхте пройти через эти опасные мели. Но огромные волны, то поднимавшие, то опускавшие яхту, должны были неминуемо ударить ее килем о дно. О, если бы возможно было ослабить бушующие волны, замедлить бег бесконечно малых водяных частиц - одним словом, успокоить этот разъярившийся океан.      Джона Манглса внезапно осенила мысль о возможности найти выход.      - Жир! - крикнул он матросам. - Жир тащите, ребята, жир!      Команда сразу поняла мысль капитана. Он хотел пустить в ход средство, которое дает иногда прекрасные результаты.      Можно умерить ярость волн, покрыв их слоем жидкого жира. Этот слой всплывает на поверхность воды и умеряет их удары. Средство это оказывает свое действие немедленно, но оно очень кратковременно. Едва успеет судно проскользнуть по такому искусственно спокойному морю, как волны начинают бушевать еще яростней, и горе тому, кто отважился плыть вслед за первым судном [поэтому морской устав запрещает капитанам пускать в ход это средство, если вслед плывут другие суда (прим.авт.)].      Команда, силы которой удесятерились сознанием опасности, мгновенно поставила на бак бочонки с тюленьим жиром. Из них топорами вышибли днища и подвесили бочонки над перилами правого и левого бортов.      - Готовься! - крикнул Джон Манглс, выжидавший благоприятного момента.      Через двадцать секунд яхта достигла края отмели, где бурлил и ревел прибой. Момент наступил.      - С богом! - крикнул молодой капитан.      Бочонки были опрокинуты, и из них полились потоки жира. Маслянистый слой мгновенно сковал пенившуюся поверхность моря. "Дункан" понесся по успокоившимся водам и вошел в тихий залив по ту сторону грозных мелей, а за его кормой снова с неописуемой яростью забушевал освободившийся от пут океан.

    6. МЫС БЕРНУИЛЛИ

     Первой заботой Джона Манглса было стать на два якоря на глубине пяти саженей. Дно оказалось пригодным - оно состояло из твердого гравия и отлично держало якоря. Таким образом, судну не грозила опасность быть унесенным в открытое море или сесть на мель. После стольких часов борьбы с грозной опасностью "Дункан" оказался наконец в маленькой бухте, защищенной от океанских ветров высокой дугообразной косой.      Лорд Гленарван пожал руку молодому капитану.      - Спасибо, Джон, - сказал он.      И Джон Манглс почувствовал себя щедро вознагражденным этими двумя словами.      Гленарван сохранил в тайне пережитые им душевные муки: ни Элен, ни Мери Грант, ни Роберт не подозревали, какой страшной опасности они только что избежали.      Оставалось выяснить одно существенное обстоятельство: в какое место побережья был заброшен "Дункан" этой страшной бурей? На сколько отклонился он от тридцать седьмой параллели? На каком расстоянии на юго-западе находится мыс Бернуилли?      Вот первые вопросы, которые были обращены к Джону Манглсу. Он тотчас же занялся наблюдениями и вычислениями и результаты их отметил на судовой карте.      Выяснилось, что "Дункан" не слишком уклонился от намеченного пути: всего на два градуса. Он находился под 136ь12' долготы и 35ь07' широты, у мыса Катастроф, на южном побережье Австралии, в трехстах милях от мыса Бернуилли.      Мыс Катастроф, носящий такое зловещее название, расположен против мыса Борда на острове Кенгуру. Между этими двумя мысами проходит пролив Инвестигейтор, ведущий к двум довольно глубоким заливам: на севере - к заливу Спенсера, на юге - к заливу Сент-Винсент. На восточном берегу этого последнего расположен порт Аделаида, столица провинции Южная Австралия. Город основан в 1836 году и имеет сорок тысяч жителей. Это довольно богатый город, но жители его больше заняты обработкой плодородной земли, приносящей им богатые урожаи винограда, апельсинов и других сельскохозяйственных продуктов, нежели промышленностью. Поэтому среди населения инженеров меньше, чем агрономов, а торговля и индустрия там не процветают.      Сможет ли "Дункан" исправить здесь свои повреждения? Вопрос этот надо было выяснить. Джон Манглс, желая знать, в чем именно заключаются повреждения, приказал водолазам спуститься за корму яхты, и те доложили ему, что одна из лопастей винта погнулась и задевала за ахтерштевень [деревянная часть, которой оканчивается корма судна (прим.авт.)], вследствие чего винт не мог вращаться, Повреждение признано было серьезным, настолько серьезным, что починка требовала такого оборудования, которого, конечно, в Аделаиде не было.      Гленарван и капитан Джон после зрелых размышлений приняли такое решение: "Дункан" пойдет под парусами вдоль австралийского берега, разыскивая попутно следы крушения "Британии", затем сделает остановку у мыса Бернуилли, наведет там заключительные справки и продолжит плавание до Мельбурна, где повреждения яхты легко могут быть исправлены. Когда винт будет исправлен, то "Дункан" снова будет крейсировать вдоль восточных берегов, где и закончит свои поиски.      План этот был одобрен. Джон Манглс решил сняться с якоря, воспользовавшись первым попутным ветром. Ждать пришлось недолго. К вечеру ураган совершенно стих. Легкий юго-западный бриз сменил его. Стали готовиться к отплытию. Поставлены были новые паруса. В четыре часа утра матросы взялись за шпиль, якорь вырвали из грунта, подняли наверх, и "Дункан" под фоком, марселем, брамселем, кливерами, контр-бизанью и топселем плавно пошел вдоль австралийских берегов.      Через два часа мыс Катастроф скрылся из виду, и яхта плыла мимо пролива Инвестригейтор. Вечером обогнули мыс Борда и прошли вдоль острова Кенгуру. Этот остров, самый большой из австралийских островов, являлся местом, где укрывающиеся преступники пользуются неприкосновенностью. Вид острова очарователен. Бесконечные ковры зеленой растительности спускаются к прибрежным слоистым скалам. По равнинам и в лесах, как в 1802 году, в пору открытия острова, еще резвятся неисчислимые стада кенгуру.      На следующий день, в то время как "Дункан" крейсировал вдоль побережья, на остров были посланы шлюпки с командой для осмотра крутых берегов Кенгуру. Яхта находилась под тридцать шестой параллелью, а Гленарван хотел, чтобы были обследованы все берега вплоть до тридцать восьмой параллели.      Днем 18 декабря яхта, лавировавшая, как настоящий клипер, прошла вблизи берега бухты Энкунте, куда в 1828 году попал путешественник Штурт после открытия Муррея, самой большой реки в Южной Австралии. Но берега этой бухты нисколько не напоминали цветущие берега острова Кенгуру, это были берега мрачные, бесплодные, плоские и изрезанные, подобно берегам полярных земель. Лишь кое-где однообразие нарушалось то серым утесом, то бугристым песчаным мысом.      Команда шлюпок несла во время этого плавания тяжелую работу, но никто не роптал. Почти всегда моряков сопровождали на берег Гленарван, неразлучный с ним Паганель и юный Роберт. Они хотели лично участвовать в поисках "Британии". Но самые тщательные розыски ничего не обнаружили. Австралийские берега были столь же немы, как и прерии Патагонии. Все же не следовало терять надежды до тех пор, пока не будет достигнут тот пункт, который был указан в документе.      Поиски в этих местах производились лишь как добавочная мера предосторожности, чтобы застраховать себя от какой-либо случайности. Ночью "Дункан" дрейфовал, чтобы, по возможности, держаться на том же месте, где его настигли сумерки, а днем на берегу производились самые тщательные поиски.      20 декабря путешественники поравнялись с мысом Бернуилли, не обнаружив на своем пути ни малейших признаков крушения "Британии". Но безуспешность поисков ничего не доказывала. Ведь с момента катастрофы прошло два года, за это время море могло и даже должно было сорвать с подводных камней, разбросать и уничтожить все обломки трехмачтового судна. К тому же туземцы, чувствующие кораблекрушение, как коршун чует падаль, несомненно, подобрали мельчайшие части "Британии". А Гарри Грант и оба его спутника, попав в плен в ту минуту, когда волны выбросили их на берег, были, конечно, уведены в глубь материка.      Однако тогда теряла смысл одна из остроумных гипотез Жака Паганеля. Пока речь шла об Аргентине, ученый вправе был утверждать, что цифры, указанные в документе, относятся не к месту кораблекрушения, а к месту нахождения пленных. Конечно, в пампе большие реки с их многочисленными притоками легко могли вынести в море драгоценный документ. Здесь же, в этой части Австралии, реки, пересекающие тридцать седьмую параллель, немногочисленны. К тому же Рио-Колорадо и Рио-Негро текут к корю по пустынным побережьям, негодным для жилья и незаселенным, тогда как главные австралийские реки Муррей, Ярра, Торренс, Дарлинг - либо впадают одна в другую, либо несут свои воды в океан через устья, которые стали крупными гаванями, оживленными портами. Трудно было предположить, что по этим водам, где непрестанно движутся суда, такая бутылка могла беспрепятственно проникнуть в Индийский океан!      Это соображение не могло ускользнуть от людей проницательных. Гипотеза Паганеля, оправданная в условиях аргентинских провинций Патагонии, была неприемлема в Австралии. Паганель согласился с этими соображениями, когда их выдвинул майор Мак-Наббс. Стало очевидным, что градусы, о которых упоминалось в документе, относились только к месту крушения "Британии" и что бутылка была брошена в море у западного побережья Австралии.      Тем не менее, как справедливо заметил Гленарван, это толкование документа не исключало гипотезы, что капитан Грант находится в плену. Он сам наводит на эту мысль следующей фразой документа "...где они попадут в плен к жестоким туземцам". Поэтому искать пленных именно на тридцать седьмой, а не на какой-либо другой параллели, не было больше никаких оснований.      Так был разрешен этот долго обсуждавшийся вопрос. Окончательный вывод был таков: если вблизи мыса Бернуилли не удастся найти следов "Британии", то Гленарвану останется только вернуться в Европу. Правда, поиски окажутся бесплодными, но долг свой он добросовестно и мужественно выполнил.      Тем не менее это решение чрезвычайно огорчило пассажиров "Дункана", а Мери и Роберта привело в отчаяние. Съезжая на берег вместе с Эдуардом и Элен Гленарван, Джоном Манглсом, Мак-Наббсом и Паганелем, дети капитана Гранта говорили себе: вопрос о том, спасся их отец или нет, будет теперь решен бесповоротно. Да, бесповоротно! Ибо во время предыдущего обсуждения Паганель совершенно основательно доказал, что на восточном берегу не могло быть крушения, так как если бы судно разбилось там о подводные камни, то капитан Грант давно нашел бы возможность вернуться на родину.      - Надейтесь, надейтесь, не переставайте надеяться, - повторяла Элен сидевшей подле нее Мери, в то время как шлюпка шла к берегу, - бог нас не покинет!      - Да, мисс Мери, - сказал капитан Джон, - когда люди исчерпают все свои возможности, тогда им на помощь приходит провидение и открывает пути, до сей поры им неведомые.      - Пусть вас услышит бог! - ответила Мери Грант.      Берег был уже близко - до него оставалось не больше одного кабельтова. Он полого спускался к воде у оконечности мыса, вдававшегося на две мили в море. Шлюпка причалила к берегу в маленькой природной бухте, образованной двумя коралловыми отмелями, - из таких отмелей со временем должен был возникнуть вокруг южного берега Австралии пояс из рифов. Да и теперь уже эти рифы были крайне опасны для кораблей, и, может быть, о них и разбилась "Британия".      Пассажиры яхты беспрепятственно высадились на совершенно пустынный берег. Вдоль него тянулся, ряд слоистых утесов вышиной от шестидесяти до восьмидесяти футов. Трудно было бы одолеть без лестниц и крюков это естественное укрепление, но Джон Манглс обнаружил очень кстати полумилей южнее брешь, образовавшуюся, видимо, вследствие частичного обвала. Несомненно, морские волны, особенно мощные во время равноденствий, разбивались об это рыхлое заграждение из туфа и своими ударами подмывали верхние слои этого массива.      Гленарван и его спутники углубились в пролом и взошли по довольно крутому склону на вершину утеса. Роберт, словно котенок, первый вскарабкался туда к полному отчаянию Паганеля, чувствующего себя униженным тем, что двенадцатилетний мальчуган опередил его, длинноногого сорокалетнего мужчину. Но зато географ оставил далеко позади себя безмятежного майора; тот остался к этому глубоко равнодушен.      Вскоре маленький отряд, собравшийся на вершине утеса, стал рассматривать расстилавшуюся перед ним равнину. Это был обширный невозделанный участок земли, поросший низкими кустами и густым колючим кустарником; бесплодная местность, которая Гленарвану напомнила глены Шотландии, а Паганелю - неплодородные ланды Бретани. Но если местность казалась необитаемой у побережья, то несколько построек, видневшихся вдали, свидетельствовали о присутствии не дикаря, а цивилизованного человека.      - Мельница! - крикнул Роберт.      И действительно, милях в трех крутились крылья ветряной мельницы.      - Да, это мельница, - подтвердил Паганель, посмотрев в свою подзорную трубу. - Вот маленькое сооружение, и скромное и полезное. Вид такой мельницы всегда радует меня.      - Она напоминает мне колокольню, - сказала леди Элен.      - Да, мадам, и если одна перемалывает пищу для тела, то другая перемалывает пищу для души.      - Идем на мельницу, - сказал Гленарван.      Двинулись в путь.      После получасовой ходьбы началась местность, возделанная руками человека. Переход от бесплодной степи к возделанным полям был резкий. Вместо чащобы кустарников вдруг - зеленая живая изгородь, окружавшая, видимо, недавно выкорчеванный участок. Несколько быков и с полдюжины лошадей паслись на лугах, обсаженных раскидистыми акациями - питомцами обширных рассадников острова Кенгуру. Затем показались посевы злаков, местами начинавшие уже золотиться, стога сена, высившиеся, словно громадные ульи, за новыми оградами - фруктовые сады, достойные Горация, в которых прекрасное сочеталось с полезным. Дальше - сараи и другие надворные постройки, разумно расположенные, наконец, простой уютный жилой дом, за которым, лаская его скользящей тенью своих длинных крыльев, возвышалась островерхая мельница.      На лай четырех собак, возвестивших о появлении чужих людей, из дома вышел человек лет пятидесяти, привлекательной наружности. Вслед за ним показались пять красивых рослых юношей, его сыновей, и высокая крепкая женщина, их мать. Ясно было, что этот человек, окруженный мужественной семьей, среди своих еще новых построек, в этой почти девственной местности, был законченный тип колониста-ирландца, который, устав от нищеты на родине, приехал искать удачи и счастья за океаном.      Не успели Гленарван и его спутники представиться, назвать свои имена и звания, как раздались теплые слова приветствия.      - Чужеземцы, добро пожаловать в дом Падди О'Мура!      - Вы ирландец? - спросил Гленарван, пожимая руку, протянутую ему колонистом.      - Я был им, - ответил Падди О'Мур. - Теперь я австралиец. Но кто бы вы ни были, господа, добро пожаловать и будьте как дома.      Оставалось воспользоваться этим радушным приглашением. Миссис О'Мур тотчас повела в дом Элен и Мери Грант, а сыновья колониста любезно помогали пришельцам снять оружие.      В нижнем этаже дома, сложенного из толстых бревен, находилась просторная зала, светлая и прохладная, как видно только что отстроенная. К стенам, выкрашенным яркой краской, было приделано несколько деревянных скамей. Тут же вдоль стен стояли десяток табуреток, два резных дубовых серванта с расставленной на них фаянсовой посудой и кувшинами из блестящего олова и, наконец, широкий длинный стол, за который свободно могли усесться двадцать человек. Вся обстановка залы соответствовала прочно построенному дому и его крепким, рослым обитателям.      В полдень подали обед. Из суповой миски, стоящей между ростбифом и жареной бараниной, валил пар, а вокруг стояли большие тарелки с маслинами, виноградом и апельсинами. Здесь было не только все необходимое, но даже излишек. Хозяин и хозяйка были так радушны, стол был так велик и уставлен такими соблазнительными яствами, что отклонить приглашение было бы неучтиво. Появились работники фермера и заняли, на равных правах с хозяевами, места за столом. Падди О'Мур жестом указал на места, предназначенные для гостей.      - Я ждал вас, - просто сказал он Гленарвану.      - Ждали? - с удивлением переспросил тот.      - Я всегда жду тех, кто приходит, - ответил ирландец.      Затем он торжественно произнес предобеденную молитву, а его семья и слуги почтительно стояли у стола.      Элен была растрогана такой простотой нравов. Взглянув на мужа, она поняла, что и он разделяет ее чувства.      Обеду воздали заслуженную честь. Завязался общий оживленный разговор. Река Твид [река, отделяющая Шотландию от Англии (прим.авт.)], шириной в несколько туазов, образует между Шотландией и Англией более глубокую пропасть, чем двадцать лье Ирландского пролива, разделяющего Старую Каледонию и зеленый Эрин.      Падди О'Мур рассказал свою историю. Это была история всех эмигрантов, которых нужда заставила покинуть родину. Многие из них в поисках счастья приезжают издалека, но находят лишь нужду и горе. Они ропщут на судьбу, забывая, что виной их неудач является их собственная косность, их лень, их пороки. Но смелые, трудолюбивые и рачительные преуспевают. Таков был и таким остался Падди О'Мур. Он покинул Дундалк, где погибал от голода, и вместе с семьей отправился в Австралию, где высадился в Аделаиде. Там он отказался от высоких заработков углекопа и предпочел заняться землепашеством. Через два месяца он уже возделывал участок, ныне столь процветающий.      Вся территория Южной Австралии разделена на участки площадью по восемь - десять акров. Эти участки правительство бесплатно предоставляет переселенцам, и с каждого такого участка трудолюбивый фермер снимает урожай, который не только кормит его, но и дает ему возможность откладывать сбережения. Падди О'Мур знал это, его опыт в области агрономии очень помог ему. Он жил, трудился и на прибыль с первых участков приобрел новые. Его семья, как и его участки, процветала. Ирландский крестьянин превратился в земельного собственника, и, хотя его владение существовало всего два года, он был уже собственником пятисот акров земли, возделанных его заботами, и полусотни голов скота. Он был сам себе господин, этот недавний раб европейцев, и был свободен, как может быть свободен человек в этой самой свободной стране мире.      Окончив свой рассказ, Падди О'Мур, несомненно, ждал, что на откровенность гости ответят откровенностью, но сам вопросов не задавал. Он принадлежал к тем сдержанным людям, которые говорят: "Я таков; каковы вы - я не спрашиваю". Гленарван сам хотел рассказать ему о "Дункане", о цели приезда к мысу Бернуилли и о розысках, которые он продолжал с такой неутомимой настойчивостью. Но, будучи человеком, прямо идущим к цели, он прежде всего спросил Падди О'Мура, не слыхал ли тот чего-либо относительно крушения "Британии".      Тот ответил отрицательно, он никогда ничего не слышал о таком судне. В течение двух лет не случилось ни одного кораблекрушения ни вблизи мыса, ни в окрестностях. А так как "Британия" потерпела крушение не более двух лет тому назад, то ирландец с полной уверенностью утверждал, что никто из экипажа "Британии" не был выброшен на этой части западного побережья.      - А теперь, сэр, - спросил он, - позвольте узнать, почему вас интересует этот вопрос?      Тогда Гленарван рассказал колонисту историю документа, рассказал о плавании "Дункана" и обо всех попытках отыскать капитана Гранта. Он не скрыл, что его категорическое утверждение окончательно разбило надежду разыскать потерпевших крушение на "Британии".      Эти слова Гленарвана произвели удручающее впечатление на всех его спутников. У Роберта и Мери выступили слезы на глазах. Даже Паганель не находил для них ни единого слова утешения и надежды.      Джон Манглс терзался мучительной скорбью.      Отчаяние уже начинало овладевать этими мужественными, великодушными людьми, которые напрасно приплыли к этим далеким берегам, как вдруг раздался чей-то голос:      - Сэр, не теряйте надежды: если капитан Грант жив, то он находится в Австралии.

    7. АЙРТОН

     Трудно описать изумление, вызванное этими словами. Гленарван вскочил с табурета и, оттолкнув его, крикнул:      - Кто это сказал?      - Я, - ответил один из работников Падди О'Мура, сидевший за противоположным концом стола.      - Ты, Айртон? - спросил колонист, изумленный не менее, чем Гленарван.      - Я, - отозвался взволнованно, но решительно Айртон, - я такой же шотландец, как и вы, сэр, я - один из потерпевших крушение на "Британии".      Это заявление произвело потрясающее впечатление. Мери Грант, почти лишившаяся чувств от волнения и счастья, склонилась на грудь Элен. Джон Манглс, Роберт, Паганель повскакали с мест и бросились к тому, кого Падди О'Мур назвал Айртоном.      Это был человек лет сорока пяти, суровый на вид, с блестящими глазами, глубоко сидевшими под густыми бровями. Несмотря на худобу, он был, по-видимому, силен. Он словно весь был кости и нервы; он, как говорят шотландцы, "не тратил зря времени на то, чтобы жиреть"; широкоплечий, среднего роста, с решительной осанкой, умным, энергичным лицом, располагавшим в его пользу. Внушаемое им чувство симпатии еще усиливалось при виде запечатлевшихся на его лице следов недавно пережитых тяжелых испытаний. Несомненно, он много выстрадал, но производил впечатление человека, способного переносить страдания, бороться с ними и преодолевать их.      Гленарван и его друзья тотчас же поняли это. Внешность Айртона сразу внушала к себе уважение. Гленарван засыпал его вопросами. Тот охотно отвечал. И Гленарван и Айртон, видимо, оба были взволнованы этой встречей, и поэтому вопросы Гленарвана были довольно сбивчивы.      - Вы один из потерпевших крушение на "Британии"? - спросил Гленарван.      - Да, сэр, я служил боцманом у капитана Гранта, - ответил Айртон.      - Вы спаслись во время кораблекрушения вместе с ним?      - Нет, сэр, нет! В ту страшную минуту волна смыла меня с палубы и выбросила на берег.      - Стало быть, вы не один из тех двух матросов, о которых упоминается в документе?      - Нет. Я не подозревал о существовании этого документа. Капитан бросил его в море, когда меня уже не было на судне.      - Но что же с капитаном... с капитаном?      - Я полагал, что он утонул, исчез, погиб вместе со всей командой "Британии". Мне казалось, что я один спасся.      - Но ведь вы только что сказали, что капитан Грант жив!      - Нет, я сказал: "Если капитан Грант жив..."      - И вы прибавили: "то он в Австралии".      - Да, он не может быть в ином месте.      - Значит, вам неизвестно, где он?      - Неизвестно, сэр. Повторяю: я считал его утонувшим или разбившимся о скалы. Это от вас я узнаю, что, может быть, он еще жив.      - Но тогда что же вы знаете?      - Только одно: если капитан Грант еще жив, то он находится в Австралии.      - Где произошло крушение? - спросил майор Мак-Наббс.      Этот вопрос следовало задать первым, но Гленарван, взволнованный неожиданной встречей, торопясь узнать, где находится капитан Грант, не осведомился о месте гибели "Британии". С этой минуты разговор, бывший до сей поры непоследовательным, нелогичным, лишь слегка задевающим вопросы, не углубляющим их, после слов майора принял более спокойный характер, и вскоре все подробности этой загадочной истории предстали перед слушателями отчетливо и ясно.      На вопрос, заданный Мак-Наббсом, Айртон дал следующий ответ:      - Когда волна смыла меня с бака, где я в это время спускал кливер, "Британия" мчалась прямо к австралийскому берегу - до него оставалось меньше двух кабельтовых. Следовательно, крушение произошло как раз в этом месте.      - Под тридцать седьмым градусом широты? - спросил Джон Манглс.      - Под тридцать седьмым, - подтвердил Айртон.      - На западном побережье?      - О нет, на восточном, - быстро возразил боцман.      - А когда произошло крушение?      - В ночь на двадцать седьмое июня тысяча восемьсот шестьдесят второго года.      - Так и есть! То самое число! - крикнул Гленарван.      - Как видите, сэр, я вправе был сказать: если капитан Грант еще жив, то его следует искать только на Австралийском материке и нигде больше.      - И мы будем искать его, найдем его и спасем его, мой друг! - воскликнул Паганель. - Ах, драгоценный документ, - продолжал географ с бесподобной наивностью, - надо признать, что ты попал в руки людей проницательных!      Но этого хвастовства Паганеля никто не заметил. Эдуард и Элен Гленарван, Мери и Роберт - все обступили Айртона, поочередно пожимая ему руки, словно присутствие этого человека служило верным залогом спасения капитана Гранта. Если при крушении удалось спастись матросу, то почему не удалось спастись и капитану? Айртон настаивал, что капитан жив, как и он. Где именно капитан находится, этого Айртон не знал, но не сомневался, что где-нибудь на материке Австралии.      На бесчисленные вопросы, которыми его забрасывали, боцман отвечал удивительно разумно и ясно. Пока он говорил, мисс Мери все время держала его руку в своих. Ведь этот человек был спутником ее отца, матросом с "Британии"! Он жил рядом с Гарри Грантом, скитался с ним по морям, преодолевал с ним общие опасности... Мери, плача от радости, не могла оторвать глаз от сурового лица боцмана.      До сих пор никому не приходило в голову усомниться в правдивости сообщений этого боцмана. Лишь майор и, пожалуй, Джон Манглс - люди менее доверчивые - спрашивали себя, заслуживают ли слова Айртона полного доверия. Встреча с ним была столь неожиданна, что действительно могла внушить некоторое подозрение. Правда, Айртон называл события и даты абсолютно правильно, упоминая при этом поразительные подробности. Но как бы ни были точны подробности, они все же не дают основания к безоговорочному доверию, ибо замечено, что нередко ложь опирается на правдоподобные подробности. Но Мак-Наббс затаил сомнения в душе и промолчал.      Что касается Джона Манглса, то как только матрос заговорил с молодой девушкой об ее отце, так все его подозрения рассеялись и он поверил тому, что Айртон действительно товарищ капитана Гранта. Айртон отлично знал Мери и Роберта, он видел их в Глазго в день отплытия "Британии". Он напомнил молодой девушке об ее присутствии с братом на прощальном завтраке, который капитан дал своим друзьям на борту "Британии". На этом завтраке присутствовал шериф города Мак-Интайр. Присматривать за Робертом - ему едва минуло тогда десять лет - поручено было боцману Дику Тернеру, а мальчуган вырвался от него и взобрался на бом-салинг.      - Правда, правда! - подтвердил Роберт.      Айртон напомнил множество мелких фактов, видимо не придавая им того значения, которое они имели в глазах Джона Манглса. И каждый раз, когда боцман умолкал, Мери ласково повторяла:      - Еще расскажите нам, мистер Айртон, еще что-нибудь о нашем отце!      И боцман, припоминая все, что могло быть интересно молодой девушке, продолжал свой рассказ. Гленарван хотел задать ему множество более полезных вопросов, но Элен удерживала его, указывая взглядом, как счастлива Мери.      Айртон рассказал всю историю плавания "Британии" по Тихому океану. Многое было известно Мери, ибо письма капитана Гранта получались вплоть до мая 1862 года. В течение года плавания Гарри Грант побывал на многих островах Океании. Он заходил в гавани Ново-Гебридских островов, Новой Гвинеи, Новой Зеландии, Новой Каледонии. Но все острова оказывались уже захваченными, часто незаконно. Местные английские власти чинили Гранту всяческие препятствия, будучи предупреждены о цели, преследуемой им. Тем не менее капитан Грант нашел к западу от Новой Гвинеи подходящие земли: он не сомневался, что там легко будет основать шотландскую колонию и добиться ее процветания. Действительно, пригодный для стоянок порт, по пути между Молуккскими и Филиппинскими островами, должен был привлечь суда, особенно тогда, когда закончено будет прорытие Суэцкого канала и тем упразднен старый морской путь вокруг мыса Доброй Надежды. Гарри Грант принадлежал к числу тех, кто в Англии приветствовал предпринятое по инициативе Лесепса прорытие Суэцкого канала, и не сочувствовал политическим распрям в деле, которое преследовало общенациональные интересы.      После обследования Новой Гвинеи "Британия" поплыла в Кальяо, чтобы пополнить запасы продовольствия и топлива. 30 мая 1862 года она покинула этот порт, направившись в Европу через Индийский океан, а затем - морским путем вокруг мыса Доброй Надежды. Через три недели после отплытия "Британии" разразилась страшная буря, лишившая судно управления, корабль сильно кренило. Пришлось срубить мачты. В трюме обнаружилась течь, и заделать ее не удавалось. Вскоре команда окончательно выбилась из сил. Помпы не успевали выкачивать воду. Неделю "Британия" была игрушкой урагана. Вода в трюме дошла до шести футов. Судно постепенно погружалось. Шлюпки снесло ураганом. Экипажу предстояла неминуемая гибель, когда в ночь на 27 июня, - Паганель угадал правильно, - неожиданно показалось восточное побережье Австралии. Вскоре "Британию" со страшной силой выбросило на берег. Волна смыла Айртона, бросила в пену прибоя, и он потерял сознание. Когда он пришел в себя, то был уже в плену у туземцев, которые увели его в глубь материка. С тех пор он ничего не слышал о "Британии" и был уверен, не без основания, что судно разбилось о коварные рифы залива Туфолда и погибло со всем экипажем и грузом.      Этим закончилась первая часть рассказа, имевшая отношение к капитану Гранту. Не раз рассказ Айртона прерывали горестные восклицания. Даже майор не усомнился в правдивости рассказа боцмана. Теперь следовало выслушать историю Айртона, представлявшую еще больший интерес, чем история "Британии". В самом деле, ведь благодаря документу было несомненно, что капитан Грант с двумя своими матросами уцелел, как и Айртон, а следовательно, зная участь одного, можно было с полным основанием составить себе представление об участи другого. Поэтому Айртона попросили рассказать о его приключениях; он сделал это очень просто и кратко.      Уцелевший после крушения моряк, оказавшийся в плену у туземного племени, был уведен в глубь страны, в места, орошаемые рекой Дарлинг, то есть приблизительно на четыреста миль к северу от тридцать седьмой параллели. Жил он там очень плохо, но не потому, что с ним дурно обращались, а потому, что само племя влачило жалкое существование. Долго тянулись эти два года тягостного рабства. Однако в его сердце продолжала теплиться надежда вырваться на волю. Он подстерегал только удобный случай для побега, хотя знал, что ему будут угрожать бесчисленные опасности.      В одну октябрьскую ночь 1864 года он обманул бдительность туземцев и скрылся в дебрях девственных лесов. В течение месяца, питаясь кореньями, папоротниками и мимозным клеем, блуждал он по бесконечным пустынным местам, ориентируясь днем по солнцу, ночью - по звездам, часто изнемогая от отчаяния. Так брел он сквозь болота, через реки и горы - через всю необитаемую часть Австралийского материка, которую посетили до него только немногие отважные исследователи. Наконец, истощенный, умирающий, дотащился он до гостеприимного крова Падди О'Мура, где, поступив на работу, зажил счастливой жизнью.      - Если Айртон доволен мною, - сказал колонист-ирландец, когда моряк умолк, - то и я доволен им. Он человек умный, храбрый, отличный работник, и если ему нравится у меня, то дом Падди О'Мура будет его домом так долго, как он того захочет.      Айртон кивком головы поблагодарил ирландца и ожидал новых вопросов, хотя ему казалось, что законное любопытство его слушателей уже было удовлетворено. Что мог он еще добавить, чего не повторял уже много раз?      Гленарван хотел уже приступить к обсуждению нового плана поисков, основанного на полученных им от Айртона сведениях, как вдруг майор обратился к моряку с вопросом:      - Вы служили боцманом на "Британии"?      - Да, - ответил, не задумываясь, Айртон, и, сообразив, что вопрос Мак-Наббса был продиктован недоверием, он добавил: - Впрочем, у меня уцелел даже при крушении мой судовой договор.      Он поспешно направился за этим официальным документом. Его отсутствие длилось не более минуты, однако Падди О'Мур успел за это время сказать Гленарвану:      - Сэр, поверьте мне, Айртон - честный человек. За два месяца его службы я решительно ни в чем не могу упрекнуть его. О том, что он пережил кораблекрушение и был в плену, я слыхал и раньше. Это прямой человек, достойный вашего доверия.      Гленарван только хотел ответить, что он никогда и не сомневался в правдивости Айртона, как боцман возвратился и подал Гленарвану заключенный по всем правилам договор, который был подписан владельцем "Британии", капитаном Грантом. Мери тотчас же узнала почерк отца. Документ гласил, что: "Том Айртон, матрос первого класса, принят на службу трехмачтового судна "Британия" из Глазго в качестве боцмана". Итак, относительно личности Айртона не могло быть больше никаких сомнений, ибо трудно было допустить, чтобы документ, находившийся в его руках, не принадлежал ему.      - Теперь, - сказал Гленарван, - я приглашаю вас всех немедленно высказаться по поводу того, что следует предпринять в дальнейшем. Ваш совет, Айртон, будет для нас особенно ценным, и я буду вам очень признателен.      Подумав немного, Айртон, ответил:      - Спасибо, сэр, за доверие, которое вы мне оказываете, надеюсь Оправдать его. Я немного знаю эту страну, нравы туземцев, и если смогу быть вам полезен...      - Несомненно, - ответил Гленарван.      - Я полагаю, как и вы, - продолжал Айртон, - что капитан Грант и его два матроса спаслись при крушении, а поскольку они не добрались до английских колоний и о них вообще нет никаких сведений, то я уверен, что они, как и я, попали в плен к туземцам.      - Вы, Айртон, повторяете мои слова, - сказал Паганель. - Конечно, потерпевшие крушение попали в плен к туземцам, как они предвидели. Но значит ли это, что они, подобно вам, уведены к северу от тридцать седьмой параллели?      - Да, сэр, это вполне возможно, - ответил Айртон, - враждебные туземные племена избегают жить вблизи районов, подвластных англичанам.      - Это очень осложнит наши поиски, - проговорил озабоченно Гленарван. - Как найти следы пленников среди такого огромного материка?      Все молчали. Тщетно Элен вопросительно вглядывалась в спутников - она не находила ответа. Даже Паганель, вопреки обыкновению, был нем. Его всегдашняя изобретательность изменила ему.      Джон Манглс расхаживал по зале большими шагами, точно находился в затруднительном положении - и не в зале, а на палубе своего судна.      - Что бы вы предприняли, мистер Айртон? - обратилась к моряку Элен.      - Я, мадам, вернулся бы на "Дункан", отправился бы на место крушения, - с живостью ответил Айртон. - И там действовал бы сообразно обстоятельствам, а быть может, указаниям, которые послал бы мне счастливый случай.      - Правильно, - промолвил Гленарван, - только придется обождать, пока починят "Дункан".      - Значит, у вас на судне имеются повреждения? - спросил Айртон.      - Да, - отозвался Джон Манглс.      - Серьезные?      - Нет, но для исправления нужно такое оборудование, которого у нас на судне нет. У винта погнулась лопасть, и починить ее можно только в Мельбурне.      - А разве нельзя идти под парусами? - спросил боцман.      - Можно. Но только, если ветер будет встречный, то наш переход до залива Туфолда займет слишком много времени, а, кроме того, зайти в Мельбурн все равно необходимо.      - Так пусть "Дункан" плывет в Мельбурн, - воскликнул Паганель, - а мы без него доберемся до залива Туфолда!      - Каким образом? - поинтересовался Джон Манглс.      - Мы пересечем Австралию так же, как пересекли Южную Америку: следуя вдоль тридцать седьмой параллели.      - А что же будет с "Дунканом"? - с какой-то особой настойчивостью спросил Айртон.      - Либо "Дункан" найдет нас, либо мы найдем "Дункан". Если разыщем капитала Гранта, то вместе с ним вернемся в Мельбурн. Если продлим поиски до побережья, то "Дункан" отправится туда за нами. Кто возражает против этого плана? Вы, майор?      - Нет, - ответил Мак-Наббс, - если только переход через Австралию возможен.      - Настолько возможен, что я предлагаю миссис Гленарван и мисс Грант присоединиться к нам, - ответил ученый.      - Вы серьезно говорите, Паганель? - спросил Гленарван.      - Вполне серьезно, мой дорогой лорд. Это переход в триста пятьдесят миль, не больше. Делая по двенадцати миль ежедневно, мы закончим его менее чем в месяц, как раз за то время, какое потребуется для ремонта "Дункана". Вот если б необходимо было пересечь Австралийский материк под более низкой широтой, там, где простираются его необозримые безводные пустыни с нестерпимым зноем, словом, если б надо было преодолеть то, перед чем отступали самые смелые путешественники, ну, тогда иное дело. А тридцать седьмая параллель проходит через провинцию Виктория, через английский край, почти всюду заселенный, с проезжими дорогами и железнодорожным движением. Это путешествие можно сделать даже в коляске, если угодно, и в повозке, что предпочтительней. Это вроде поездки из Лондона в Эдинбург, не опаснее.      - А дикие звери? - спросил Гленарван, желая предусмотреть все возможные возражения.      - В Австралии нет хищников.      - А дикари?      - Под этой широтой нет дикарей, кроме того, они не так опасны, как новозеландцы.      - А беглые каторжники?      - В южных провинциях Австралии их нет. Они встречаются только в восточных колониях. Провинция Виктория не дает "права убежища" беглым каторжникам и даже издала в этом году закон, воспрещающий допуск на ее территорию людей, отбывших наказание в других провинциях. В этом году управление провинции Виктория пригрозило одной пароходной компании лишить ее субсидии, если суда этой компании будут продолжать, погрузку угля в портах западного побережья, где разрешается проживать ссыльным. Неужели вы, англичанин, и этого не знаете!      - Я не англичанин, - ответил Гленарван.      - То, что рассказал вам мистер Паганель, совершенно верно, - заявил Падди О'Мур. - Не только в провинции Виктория, но и во всей Южной Австралии, в Квинсленде и даже в Тасмании - нигде не допускают бывших каторжников. С тех пор как я живу на этой ферме, я не слыхал ни об одном каторжнике.      - Я тоже никогда ни одного не встречал, - заметил Айртон.      - Вот видите, друзья мои, - закончил Жак Паганель, - в этих краях очень мало дикарей, никаких диких зверей, никаких каторжников, а много ли найдется мест в Европе, о которых можно было бы сказать то же самое? Итак, решено?      - Как ваше мнение, Элен? - обратился к жене Гленарван.      - Наше общее мнение, дорогой Эдуард, - ответила она, поворачиваясь к остальным путешественникам: - В дорогу! В дорогу!

    8. ОТЪЕЗД

     Гленарван обычно не откладывал исполнение принятого решения. Как только предложение Паганеля было одобрено, он тотчас же распорядился в самый короткий срок готовиться к отъезду и назначил его на 22 декабря.      Чего можно было ждать от этого перехода через Австралию? Поскольку факт пребывания капитана Гранта на материке был бесспорно установлен, предпринимаемая экспедиция могла дать важные результаты. Она увеличивала количество благоприятных шансов.      Никто не обольщал себя надеждой найти капитана именно на тридцать седьмой параллели, вдоль которой был намечен маршрут экспедиции, но можно было рассчитывать, что обнаружатся какие-нибудь следы пребывания Гарри Гранта, и, уж во всяком случае, она приводила прямо к месту кораблекрушения. А это было главное.      Кроме того, если Айртон согласится присоединиться к путешественникам, указывать им дорогу в лесах провинции Виктория и довести до восточного побережья, то это был еще лишний шанс на успех. Гленарван прекрасно понимал это и, стремясь заполучить себе столь полезного помощника в лице бывшего спутника Гарри Гранта, спросил хозяина дома, не будет ли он возражать, если Гленарван предложит Айртону сопровождать их экспедицию. Падди О'Мур согласился, хотя и не очень охотно, ему жаль было терять такого превосходного работника.      - Ну как, Айртон, примете вы участие в нашей экспедиции для розысков потерпевших крушение на "Британии"?      Айртон ответил на этот вопрос не сразу. Казалось, он несколько минут даже колебался, но затем, обдумав что-то, ответил:      - Хорошо, сэр, я отправлюсь с вами. Если мне не удастся навести вас на следы пребывания капитана Гранта, то во всяком случае я доведу вас до того места, близ которого разбилось судно.      - Спасибо, Айртон, - промолвил Гленарван.      - Разрешите, сэр, задать вам один вопрос.      - Говорите, мой друг!      - Где вы встретитесь с "Дунканом"?      - В Мельбурне, если нам не понадобится пересечь Австралию от одного побережья до другого, в противном случае, если придется, то на восточном побережье.      - В таком случае, капитан "Дункана"...      - Капитан будет ждать моих распоряжений в Мельбурне.      - Хорошо, сэр, - сказал Айртон, - можете положиться на меня.      - Буду рассчитывать на вас, Айртон, - ответил Гленарван.      Пассажиры "Дункана" горячо поблагодарили боцмана "Британии". Дети капитана Гранта не знали, как выказать ему свою нежность. Все радовались решению Айртона, за исключением ирландца, терявшего в его лице умного и надежного помощника. Но Падди О'Мур понимал, какое значение придавал Гленарван участию боцмана в экспедиции, и потому примирился с этой утратой. Гленарван "поручил ирландцу снабдить экспедицию средствами передвижения для путешествия через Австралию, и, заключив эту сделку и предварительно условившись с Айртоном о месте встречи, путешественники отправились обратно на яхту.      Возвращались весело. Все изменилось. Все сомнения исчезли. Теперь отважной экспедиции не придется вести вслепую поиски вдоль тридцать седьмой параллели. Гарри Грант нашел приют на этом материке, в этом уже нельзя было сомневаться, и сердца всех были полны той радостью, какая обычно царит в душе, когда уверенность сменяет наконец сомнения. Через два месяца - при благоприятных обстоятельствах - "Дункан" высадит Гарри Гранта на берег Шотландии.      Когда Джон Манглс поддерживал предложение Паганеля совершить переход через Австралию в обществе пассажирок "Дункана", то он предполагал, что на этот раз и он примет участие в экспедиции. Начав на эту тему разговор с Гленарваном, он привел тысячу доводов в пользу своего участия в экспедиции: говорил о своей преданности миссис Элен и лорду Гленарвану, о своей пригодности как организатора, о ненужности своего присутствия на "Дункане". Словом, Джон Манглс привел множество всяких соображений, кроме главного, которое Гленарван знал и без него.      - Один только вопрос, Джон, - ответил Гленарван, выслушав молодого капитана, - вполне ли вы доверяете своему помощнику?      - Вполне, - ответил Джон Манглс. - Том Остин опытный моряк. Он доведет "Дункан" до Мельбурна, хорошо отремонтирует его, а затем приведет судно на место встречи точно в назначенный день. Том - человек долга и дисциплины. Он никогда не решится не выполнить приказа или отсрочить его. Вы можете вполне положиться на него так же, как и на меня, сэр.      - Решено, Джон: вы отправляетесь с нами, - сказал Гленарван и, улыбаясь, добавил: - Ведь желательно ваше присутствие, когда мы разыщем отца Мери Грант.      - О сэр! - пробормотал Джон Манглс.      Это все, что мог произнести молодой капитан. Побледнев, он сжал протянутую ему Гленарваном руку.      На следующий день Джон Манглс в сопровождении плотника и матросов, несших съестные припасы, снова отправился в усадьбу Падди О'Мура. Он должен был вместе с ирландцем заняться организацией транспорта для экспедиции.      Вся семья колониста была в сборе, готовая по его указанию приступить к работе. Айртон находился тут же и не скупился на полезные советы, основанные на знании местных условий.      Падди с Айртоном сошлись на том, что женщинам следует ехать в фургоне, запряженном быками, а мужчинам - верхом на лошадях. Ирландец взялся снабдить экспедицию как животными, так и фургоном, представлявшим собой повозку длиной в двадцать футов, с брезентовым верхом. Ее четыре колеса сделаны были из сплошного дерева, без спиц, без ободов, без железных обручей - словом, это были просто деревянные диски. Передний ход телеги, отстоявший на большом расстоянии от заднего хода, был прикреплен к кузову фургона довольно первобытным способом, так что телега не могла делать крутых поворотов; к этому переднему ходу приделано было длиннейшее, в тридцать пять футов, дышло, в него впрягались три пары быков. Эти животные тянули фургон при помощи ярма и прикрепленного к нему железной чекой шейного кольца. Нужно было большое искусство, чтобы управлять этим узким, длинным и валким фургоном и править быками при помощи одной только остроконечной палки. Но Айртон постиг это искусство на здешней ирландской ферме, и Падди ручался за его ловкость. Поэтому Айртону и были поручены обязанности возницы.      Фургон без рессор был мало удобен. Но он был таков, и с этим приходилось мириться. Джон Манглс, не будучи в силах изменить что-либо в топорном строении колымаги, постарался сделать ее удобней внутри. Прежде всего он разделил фургон дощатой перегородкой на два отделения. Заднее предназначалось для хранения съестных припасов, багажа и походной кухни мистера Олбинета, переднее всецело поступало в распоряжение путешественниц. Плотник превратил его в уютную комнатку, с толстым ковром на полу, туалетным столиком и двумя койками для Элен и Мери Грант. Ночью для защиты от холода можно было опускать плотные кожаные занавеси. В случае необходимости и мужчины могли найти там приют во время сильных ливней, но в хорошую погоду они должны были ночевать в палатке. Джон Манглс решил собрать в тесном помещении все вещи, необходимые для обеих женщин. И это ему удалось. Элен и Мери Грант не должны были слишком сожалеть о комфортабельных каютах на "Дункане".      Снарядить в путь мужчин было проще. Приготовили семь выносливых лошадей: для Гленарвана, Паганеля, Роберта Гранта, Мак-Наббса, Джона Манглса и двух матросов - Вильсона и Мюльреди, сопровождавших своего хозяина в этой новой экспедиции. Айртону предстояло занять полагающееся ему место на козлах фургона, а мистер Олбинет, которого верховая езда отнюдь не прельщала, мог прекрасно устроиться в багажном отделении. Лошади и быки паслись на лугах фермы, и к моменту отъезда их легко можно было собрать.      Отдав нужные распоряжения плотнику, Джон Манглс отправился на "Дункан" вместе с ирландским семейством, пожелавшим отдать визит Гленарвану. Айртон тоже присоединился к ним, и около четырех часов пополудни Джон и его спутники были уже на борту "Дункана".      Гостей встретили с распростертыми объятиями. Гленарван пригласил всех отобедать на яхте: он не пожелал остаться в долгу у гостеприимных австралийцев, и те с удовольствием приняли его приглашение. Меблировка кают, обо